Гард просто оторопел от неожиданности, чем явно доставил удовольствие
генералу, который со смаком принялся раскуривать сигару. Проглотив слюну.
Гард только и мог вымолвить:
- Ну, знаете, генерал!..
Затем тоже закурил, не спрашивая разрешения, слегка привел свое
душевное состояние в порядок, подумал: "А может, так оно и лучше!" - и
быстро заговорил:
- Я не намерен задавать вам вопросы, генерал, и вообще мой визит
неофициален. Я пришел для приватного разговора, и вовсе не для того, чтобы
слушать, а чтобы говорить. Прошу меня выслушать, это, возможно, в ваших
интересах, генерал, хотя я не уверен, что мои слова вам понравятся. Мне
нечасто удавалось вас радовать, не так ли? Но... - Гард чуть понизил
голос, он уже взял себя в руки, это почувствовал и Дорон, они опять стоили
друг друга.
Собственно говоря, именно по этой причине, ненавидя комиссара, генерал
уважал его, немного побаивался и готов был считаться с ним как с достойным
соперником и не отмахивался от Гарда, как от прочих полицейских чинов, в
том числе самого министра Воннела: увы, Гард требовал от Дорона напряжения
ума и игры фантазии.
Комиссар продолжал:
- Я многое знаю, генерал, и пришел к вам сказать, что буду знать еще
больше. Мишеля Пикколи, о котором вы соизволили помянуть, убил Аль Почино.
Затем Аль Почино исчез, купив приключение без гарантии у Хартона. Хартон
возглавлял фирму, о существовании которой вы, надеюсь, слышали. После
этого Хартон совершил на меня покушение, но неудачно. Не знаю, первым ли я
сообщу вам печальную весть о том, что минувшей ночью управляющий Хартон
был убит мною, если, конечно, эта новость может быть вам интересна. Мне
известно, кроме того, что за последние три года еще восемнадцать
гангстеров, как и Аль Почино, приобрели у Хартона за свои деньги смерть.
Не стану скрывать, генерал, своих подозрений: этих людей явно вынудили
обращаться к Хартону, я это понял, хотя и не знаю пока, с какой целью. Но
это во-первых. Во-вторых, я не уверен, что смерть их была настоящей, а не
мнимой. Наконец, я догадываюсь, что фирма Хартона - типичный айсберг, у
которого надводная часть ничтожна и малоинтересна в сравнении с тем, что
внизу. Я не менее уверен, генерал, что эта невидимая часть фирмы если не
преступна по результатам своей деятельности, то по крайней мере
безнравственна, и когда данные о ней будут преданы гласности, широкая
общественность вряд ли одобрит тех, кто вдохновлял, финансировал и,
возможно, руководил этой фирмой, но кто находится пока в тени. Вы спросите
меня, генерал, почему я все это вам говорю?
Гард сделал паузу, которой Дорон, однако, не воспользовался.
Тогда комиссар продолжил:
- Нет, вы этого у меня не спросите, генерал, мы оба прекрасно понимаем
почему. Я покидаю вас. Я сказал все. Больше мне нечего добавить, кроме
того, в чем вы и сами уверены, зная меня не первый год: если я взялся за
дело, я рано или поздно добуду недостающие звенья и доведу начатое до
конца. Как бы мне ни мешали и чего бы мне это ни стоило. Буду предельно
откровенен: сейчас я потерял след. Моя задача - побудить моих противников
действовать. Заметая следы, они оставят новые. Не будут ничего делать - я
нащупаю то, что утратил. И так плохо, генерал, и этак. Пусть решают сами,
какой выбрать путь. Все. Слово теперь за ними. Я говорю "за ними",
генерал, и прошу отметить мою корректность. Да, чуть не забыл: охота за
мной - не путь. Я принял меры, чтобы "охотники" были захвачены живыми и
указали тех, кто вложил оружие в их руки.
Закончив монолог, Гард поднялся, кивнул Дорону и пошел к дверям. Они
распахнулись перед комиссаром как по волшебству, но этим "волшебником" был
тишайший Дитрих. Секретарь посторонился, пропуская Гарда, а затем вошел в
кабинет, притворил за собой дверь и чуть ли не на цыпочках, не дыша,
приблизился к генералу, чтобы остановиться на почтительном расстоянии от
него в ожидании распоряжений. Дорон не торопился. У него была потрясающая
выдержка. Наконец, вновь раскурив сигару, он подчеркнуто спокойным голосом
спросил:
- Разработка для Хартона велась обычным способом?
- Нет, господин генерал, предусмотренным для экстренных случаев. Ввиду
срочности, особой секретности, а также с учетом загруженности аппарата
госзаданием была составлена спецгруппа расчета.
- Установите, кто конкретно и какую допустил ошибку, - тем же
размеренно-холодным голосом произнес Дорон. - Немедленно запустите в дело
"сценарий" по ликвидации негативных последствий, связанных с гибелью
Хартона. Полный и безотлагательный смыв всей линии. Вам ясно? И заберите
_это_. - Дорон протянул Дитриху папку, на титульном листке которой стояло
три визы: его, Крафта-старшего и Воннела.
Дитрих никогда не задавал шефу вопросов, он умел только отвечать на
них. Поклонившись, секретарь с папкой в руках неслышно пошел из кабинета,
умело скрыв от Дорона свое недоумение. Если в "сценарии" меняли хотя бы
запятую, его надлежало вернуть к разработчикам и лишь после этого
запускать в производство, да и то с новой визой оценочного постконтроля. А
тут была вырублена целая фраза относительно этого дурацкого галстука
будущего президента и еще более дурацкой гвоздики в петлице! Тем не менее
генерал ничего не сказал о разработчиках, он вообще ничего не сказал о
судьбе этого "сценария", а Дитрих более всего на свете не любил принимать
самостоятельные решения. Почему так поступил генерал? Возможно, слишком
дал волю раздражению, которое овладевает умным человеком всякий раз, когда
верх над ним берут дураки, и которое выливается в неосознанную мысль: "А
ну вас всех к чертовой бабушке, буду я еще стараться!" Или его вывел из
себя визит этого комиссара Гарда, из-за которого тоже могут быть приличные
неприятности. Во всяком случае, генерал явно хотел скрыть от Дитриха,
своего подчиненного, фиаско, которое он только что дважды потерпел как от
своих, так и от чужих, если под "чужими" подразумевать комиссара Гарда, и
потому не довел до сведения секретаря, что делать с правкой дальше: в
производство посылать "сценарий" или в доработку, после которой следовал
непременный контроль? Впрочем, не исключено, что у Дорона была еще
какая-то причина, о которой не знал даже Дитрих: чужая душа, как известно,
потемки. И если сам генерал впоследствии не смог объяснить себе столь
опрометчивого поступка, имеющего, как вы увидите, весьма роковые
последствия, то не только Дитрих, но и мы тоже разобраться в мотивах не в
силах, и потому оставим этот вопрос.
Секретарь уже был в дверях, когда его догнал бесстрастный голос Дорона:
- Да, допустившего ошибку убрать, если это, конечно, не сам Хартон.
Последняя фраза, увы, должна была стоить жизни двадцатипятилетнему
джентльмену по имени Киф Бакеро, который, как вскоре выяснил Дитрих, и был
конкретным виновником гибели Хартона. Проглядел он сущий, казалось бы,
пустяк: не учел в разработке, что Хартон левша, и по привычке "вложил"
пистолет ему в правую руку, соответственно рассчитав и всю диспозицию.
Впрочем, и тут все было так налажено, что никакого сбоя не могло выйти.
Не могло - при условии машинного автоматизма всех исполнителей. Увы,
взволнованный своими любовными переживаниями, Бакеро ненадолго перестал
быть высоконадежным и квалифицированным роботом... Отсюда потянулась цепь
неприятностей, в результате которых Хартон, взяв пистолет все-таки в левую
руку, оказался в позиции, где его могла достать и достала выпущенная
Гардом пуля, чего согласно "сценарию" произойти не могло, если бы он
держал пистолет в правой руке.
Стоит ли добавлять, что, занимаясь расчетами, Киф Бакеро понятия не
имел, кто в кого должен стрелять, а имел всего лишь исходные данные,
содержащие характеристику двери, возраст объекта номер один, который
должен был стрелять, объекта номер два, который должен быть убит, сведения
о привычках обоих, об их темпераменте, навыках, глазомере и так далее. В
итоге синеглазая красавица Дина Ланн, не успев стать женой Кифа, могла
овдоветь, хотя именно она и явилась невольной виновницей его ошибки.
Что ж, все ошибаются - и машины, и люди. Но вот, парадокс - чем сильнее
стремление к жестокому, точному, отлаженному ведению дел, тем,
естественно, меньше ошибок; зато уж если случается сбой, то обычно выходит
всем глупостям глупость. Особенно если используются машины, которые с
одинаковым равнодушием возводят в степень все что угодно. Тут бедствием
может стать ничтожная, не там поставленная запятая!
Но мы опять отвлеклись.
"Убрать так убрать", - подумал Дитрих с таким же привычным спокойствием
и деловитостью, с каким, закончив работу, убирал за собой письменный стол,
хотя на сей раз и предвидел небольшие трудности, поскольку в сравнении с
письменным столом Бакеро был предметом, что ни говорите, одушевленным.
Что же касается готового "сценария", его следовало, поскольку шеф
ничего не сказал о нем, пустить, сообразуясь с правилами, в восемнадцатый
блок для копирования, а затем и в производство. Что Дитрих и сделал после
недолгого размышления: он вложил папку в железный ящичек, который под
давлением воздушной струи мгновенно ушел в восемнадцатый блок по каналу
прямой внутренней связи. Там, в восемнадцатом блоке, ящик был любовно
вскрыт старшим блока Рональдом Готлибом. Его небольшое ведомство,
оснащенное несколькими копировальными аппаратами, располагалось на
задворках могучего кибернетического мозга генерала Дорона, в самом дальнем
закутке "ангара", однако Готлиб искренне полагал, что дело не в
территориальной расположенности блока, а в его наиважнейшей функции.
Маленький, тщедушный, с непомерно крупным и унылым носом, опущенным
вертикально вниз, с вечно озабоченным, печальным выражением глаз, Готлиб
еще был большим эстетом. Его буквально выводила из себя, лишала покоя,
делала больным даже ничтожная помарка на машинописной странице, подлежащей
копированию. Собственно говоря, формальной функцией Рональда Готлиба было
принять готовый "сценарий", снять с него надлежащее количество копий, одну
отправить в архив, а остальные передать в отдел реализации, то есть в
производство. Это была чисто механическая процедура, которая не требовала
от Готлиба и сотрудников его блока ни просмотра бумаг, ни тем более
вникания в их существо или содержание.
Однако Готлиб бумаги все же просматривал в надежде найти и немедленно
перебелить испорченную помаркой страницу, - если угодно, эту работу он
исполнял как любимое дело, как хобби, как нечто, продиктованное его
профессиональным тщеславием. При этом содержание бумаг Готлиба,
разумеется, совершенно не интересовало, только их внешний вид! В конце
концов, мы не завидуем людям, завинчивающим гайки или болты на конвейере,
но с уважением относимся к тем из них, кто хочет в этой монотонной работе
найти свою поэзию. И это их неотъемлемое право, и начальство не только не
протестует против подобного рода рвения, а нередко поощряет его и добрым
словом, и премией по случаю какого-нибудь "Дня республики" или Сочельника.
Принял, вложил, вынул, отдал - разве эти операции могут тронуть душу
человека, у которого маниакальная потребность если не найти, то хотя бы
выдумать творческое начало в работе?
Короче говоря, грязное место в "сценарии", на которое натолкнулся
Рональд Готлиб, резануло его так, словно авторучка Дорона, вычеркнувшая
злополучный галстук на шее будущего президента, прошлась не по бумаге, а
по реальной шее самого Готлиба. Он не мог, просто не мог остаться
равнодушным! Помарка подействовала на него так же удручающе, как на
писателя действует опечатка в его только что изданной книге или как на
женщину, обнаружившую, что у нее при всем честном народе спустилась петля
на колготках!
Рональд Готлиб выглянул из своего закутка, ищущим взглядом обводя
знакомых ему машинисток. Наконец выбор его остановился на Дине Ланн,
потому что она была ближе всех, как раз в этот момент закончила какую-то
перепечатку и, кроме того, обладала добрым характером. Готлиб немного
боком приблизился к ней и деликатно кашлянул. Дина подняла голову и по
уныло повисшему носу, по собачьему выражению глаз тут же поняла состояние
Готлиба. Вообще-то машинистки, к которым он часто обращался за помощью или
за сочувствием, слегка посмеивались над ним, но его приверженность к
работе вызывала у них и уважение.
- Что, опять грязь? - спросила Дина.
Готлиб только вздохнул в ответ.
- Стоит ли расстраиваться? - сказала беспечным тоном девушка.
- Стоит, - опять вздохнул Готлиб.
- Ну давайте, я перепечатаю, - улыбнулась Дина Ланн, готовая в этот
момент осчастливить весь мир.
Готлиб хихикнул от удовольствия и рысью, хоть как-то и боком, поскакал
за злополучной страницей.
Вопиющее нарушение правил? Отнюдь, отнюдь! То, что делал Рональд
Готлиб, и то, что готовилась сделать Дина Ланн, никем официально не
запрещалось и не разрешалось, то есть не регламентировалось, ибо какая
система организации могла предусмотреть столь творческое отношение
сотрудников к своим обязанностям?
Ланн заправила бумагу в каретку, положила рядом страницу, глянула на
мазню, которую надо было исправить, и прочитала текст, подлежащий в итоге
перепечатыванию: "...О'Чики, кандидату в президенты, надлежит в 20:00
быть... (далее про какой-то галстук вычеркнуто) слева от статуи
Неповиновения, где его встретят и отправят..." "Слева от статуи
Неповиновения? - механически подумала Дина. - Надо же, ну конечно слева!
Но справа и в тот же час - поразительное совпадение! - меня возле статуи
будет ждать Киф! Черт, чуть не сбилась... Ага!" И машинка дробно рассыпала
скоропись: "...О'Чики, кандидату в президенты, надлежит в 20:00 быть
справа от статуи Неповиновения, где его..."
- Вот. - Ланн протянула Готлибу переписанную страницу.
- Вы печатаете... - все существо благодарного Готлиба искало самый
восторженный комплимент, - белоснежно!
Дина снисходительно улыбнулась. И тут же забыла о Готлибе и о каком-то
неведомом ей О'Чики, кандидате в президенты, о котором даже нечего
рассказать Кифу или дядюшке Христофору, родному брату матери, ее доброму
покровителю, с которым она была откровенна, как с лучшей подружкой: все
мысли девушки тут же унеслись совершенно в другую сторону - к любезному
жениху. (Так неожиданно, добавим, спасенному ею за счет будущего
президента, которому теперь было суждено разделить чужую судьбу!)
Впрочем, у Ланн в этой ошибке был соавтор. Перепутанное ею слово не
вызвало бы никаких последствий, если бы перо генерала Дорона не выкинуло
из "сценария" - правда, по требованию министра Воннела - этот дурацкий
галстук цвета национального флага, который, между прочим, служил еще и
опознавательным знаком для агентов спецслужбы, чьей обязанностью было
отправить будущего президента куда следует. (Из соображений секретности
агенты, как это водится в тайных делах, - смотри соответствующую страницу
из книги "На службе Родинам"! - были ориентированы не на конкретного, во
плоти и крови, человека, а на условные знаки места, времени и отличия
объекта.) Само собой, никакой путаницы не произошло бы, если бы Дорон
намекнул Дитриху насчет доработки "сценария"; тогда контроль, конечно,
наткнулся бы на ошибку, и приметы "объекта" были бы уточнены,
конкретизированы, дополнены и все гладко покатилось бы по рельсам
программы. Но, увы, и в генерале оказалось что-то человеческое!..
С другой стороны, если некий господин вследствие ошибки синеглазой
красавицы, да еще и без опознавательных знаков, сел на скамейку не слева,
а справа от статуи Неповиновения, где уже сидел другой джентльмен,
приговоренный Дороном к смерти, и их в потемках слегка перепутали,
интересно бы знать, как теперь сложатся их судьбы?
Кстати, никто в "ангаре" не подозревал, что в действительности
происходит с очень уж проштрафившимся сотрудником. Никто и подумать не
мог, что с ним поступают как с негодными болтами, винтиками, гайками.
Просто изредка случалось так, что кто-то уходил после смены домой или на
свидание с любимой, в кафе или навестить заболевшую тетушку и более не
возвращался. Никогда. Он исчезал, словно проваливался сквозь землю, и его
напрасно искали родственники и полиция. Правда, примерно в то же время в
морге появлялся неопознанный труп, до такой степени изуродованный, что
даже родинок не оставалось. И тогда государство хоронило его за свой счет:
три кларка и двадцать леммов за всю экипировку плюс два совершенно пьяных
и сквернословящих могильщика. Разумеется, эти трупы никакого отношения к
бывшим сотрудникам Института перспективных проблем, к Дитриху, к его
"тихим мальчикам" и тем более к генералу Дорону не имели.
Жестоко, несправедливо? Верно, конечно. Тем не менее стоит учесть и
другое. Если человек по доброй воле соглашается стать нерассуждающей
деталькой машины, то тем самым он соглашается с отношением к нему как к
винтику. А незаменимых винтиков, как известно, нет! Их, когда надо,
смазывают маслом и, когда надо, выкидывают в металлолом, благо
производство налажено и безработных - с дипломами и без - хватает.
Всевышний, судьба, рок! Извините, всего лишь социальные отношения и
собственное поведение человека...
Хотя вы можете представить, как бы рыдала Дина Ланн, исчезни вот так ее
любимый. Порадуемся же тому, что рыдать ей не пришлось. Однако не будем
торопить события, каждое из которых случится в свое время, а закономерно
или нет, это другой вопрос. Все ли мы знаем о закономерностях и
случайностях? Где уж!..




15. ВАРФОЛОМЕЕВСКАЯ НОЧЬ



Сразу после разговора с генералом Дороном Гард заехал в управление и
договорился с комиссаром Робертсоном, дежурившим по городу, чтобы ему в
самом срочном порядке передавали домой все сведения о преступлениях, где
бы они ни происходили. Робертсон хотел было обидеться на Гарда, но тот
успокоил коллегу, объяснив ему, что имеет всего лишь "свой интерес", ни в
коей мере не ущемляющий профессиональных достоинств дежурного. На том и
договорились.
Ждать Гарду долго не пришлось.
Уже через два часа поступило известие о таинственном исчезновении
некоего Луи Карне. Пропал он из собственного дома, точнее сказать, из
ванной комнаты. При этом внешних поводов к его исчезновению вроде не было:
за Карне ничего дурного не числилось, как, впрочем, и ничего хорошего.
Заявила о факте жена Луи, в прошлом известная проститутка по имени
Жозефина. Она рассказала, что познакомилась с Карне два года назад "на
работе" и решила поменять профессию: стать верной женой. Что делал Луи до
знакомства с Жозефиной, она не знала, вероятно, и того и другого
устраивала взаимная нелюбознательность. Единственное, что знала жена о
муже, - так это то, что появился в городе и, кажется, в стране в месяц их
знакомства, а затем, хотя и имел приличный капиталец, устроился работать
шофером.
Быстро прокрутив Луи Карне через ЦИЦ, Гард выяснил, что он человек "без
биографии". Никаких о нем данных, кроме женитьбы и профессии шофера.
Документы тем не менее в порядке, и лишь одна вопиющая непонятность: по
свидетельству Жозефины, ее муж когда-то попал в какую-то передрягу, и ему
перемололо ногтевые фаланги всех десяти пальцев рук. "Понимаете, - плача и
причитая, сказала Жозефина Гарду, немедленно появившемуся на месте, - у
него были такие розовенькие, красивенькие подушечки..."
Много ли нужно Гарду, чтобы понять, что Луи Карне перенес операцию,
освободившую его от прежних отпечатков пальцев?
Обстоятельства, при которых исчез Карне, были следующие. Он вернулся с
работы, переоделся, хватанул сразу полстакана виски с содовой - пил Карне
принципиально не из рюмок, стопок, бокалов, а именно из граненых стаканов
с рекламными наклейками фирмы "Дарвин и сын", производящей бюстгальтеры, -
и пошел в ванную комнату принять душ, пока Жозефина сделает ему яичницу с
беконом. Жозефина слышала, как Луи плещется под струей воды, что-то
напевая, и вдруг он дико закричал. Жена бросилась к двери в ванную, но она
была заперта, и как Жозефина ни умоляла Луи, он дверь не открыл. Тогда уже
на ее вопли о помощи сбежались соседи, взломали дверь и увидели, что Карне
нет. Он ушел, или его вынули, через небольшое окно под самым потолком,
причем если все же он ушел, то почему перед этим дико кричал и почему
отправился куда-то голым?
Возвращаясь на машине домой. Гард пытался анализировать происшествие,
связывать его со своим визитом к генералу Дорону, но цепь не
выстраивалась. Во-первых, уж слишком быстро начал генерал действовать,
если записывать Карне на его счет, и, во-вторых, довольно грубо: с криком,
с экзотикой, если можно так выразиться, имея в виду кражу человека из
ванной комнаты в голом виде, что на основательного Дорона не походило. Но
одно обстоятельство очень настораживало Гарда: розовые подушки пальцев.
Человеку с незапятнанной репутацией сдирать отпечатки пальцев нужды нет, а
тут они явно содраны, да еще у личности "без биографии". Так или иначе,
Гард получил достойный факт для размышлений, пока еще, правда, никуда не
ведущий, ни к Дорону, ни к "Фирме Приключений", ни к убийству антиквара
Мишеля Пикколи.
Но едва комиссар добрался до своей любимой тахты, как зазвонил телефон,
и Робертсон приятным басом сказал:
- Дэв, держи новость. Двадцать минут назад у себя в квартире задушен
какой-то Барроу, по моим данным сумасшедший, бывший...
- Моряк и гангстер, - закончил за Робертсона Гард. - Это же твой кадр,
я только вчера о нем тебя спрашивал! Наркотики и перестрелка!
- Да ну?!
- У него там была служанка мисс Флейшбот?
- Никакой мисс вроде нет, - ответил Робертсон. - Ну, Дэв, ты меня
удивил! В общем, если хочешь, езжай туда. Людей подкинуть?
- Хватит двух человек и медэксперта.
Через минуту Гард уже сидел в "мерседесе", который стремительно несся
по направлению к улице Иностранных моряков. Усилием воли комиссар не давал
себе размышлять раньше времени о том, что случилось, ибо такого рода
размышления невольно рождают версии, мешающие нормально и непредвзято
видеть факт. Увидел - размышляй. Однако всем существом своим Гард
чувствовал, что тут без Дорона уж точно не обошлось: генерал убрал
свидетеля. Причем немого! Зачем? Чего боялся? Если таким же свидетелем,
предположим, был Луи Карне, то в его исчезновении логика есть, а зачем
убивать немого?! Раньше Барроу из каких-то соображений сохранили жизнь -
что же случилось, отчего эта жизнь стала опасной для тех, кто ее сохранял?
Неужели Дорон боялся, что Гард найдет врача, способного развязать язык
немому, а из сумасшедшего сделать нормального? Даже если бы генерал так
думал, он не столь туп и не какой уж неуч, чтобы не понимать: подобные
дела делаются не скоро.
"Возможно, Дорон отдал общее распоряжение, а частности решаются на
уровне того же Дитриха? - думал Гард. - Тогда кто будет разбираться в
тонкостях? Всех под одну гребенку!.." Факт тот, что генерал определенно
приступил к решительным действиям, тем самым подтверждая справедливость
его. Гарда, подозрений. Но при этом и пренебрегая ими! - все же
поразительный он человек, генерал Дорон! Ведь понимает, что Гард теперь
тоже все понимает, но, как собака, схватившая кость, рычит и кромсает ее
на глазах у других собак, лишь бы сожрать, а вы, мол, если хотите, можете
глядеть, - не подпущу!
Вот и улица Моряков. Дом в глубине небольшого парка. Тишина. Уже на
месте люди Робертсона. Они провели Гарда по скрипучей лестнице в комнату
бывшего гангстера. По первому впечатлению Барроу был жив. Он сидел на
своем привычном месте, в кресле за столом, слегка откинувшись на спинку.
Глаза его были открыты и, как ни странно, имели осмысленное выражение.
Перед Барроу в кажущемся беспорядке были разбросаны карты. А на шее его,
лишь приблизившись и приглядевшись, Гард увидел тонкие фиолетовые
подтяжки. Из уголка рта тянулась тоненькая, прямо-таки нитяная струйка
запекшейся крови.
Да, Барроу был действительно задушен. Гард многое повидал на своем
веку, но вид убитого вызвал у него неприятный озноб: у комиссара создалось
впечатление, что сумасшедший Барроу прозрел именно в тот момент, когда его
душили! В глазах не было прежней бессмысленности и непонимания, они
спокойно и мудро глядели в бесконечность, а губы, брови и все лицо
выражали такое презрение к смерти и такое понимание своей обреченности,
что прямо жуть брала. Бывший гангстер-моряк не только не сопротивлялся
чьим-то рукам, душившим его фиолетовыми подтяжками, но с облегчением и
спокойствием йогов принял смерть, словно избавление от чего-то непомерно
тяжелого, что он нес так долго на своих плечах.
Следов убийца не оставил. Дело было сделано чисто, на высоком
профессиональном уровне. На металлических предметах, на стекле, на
полированных частях мебели, короче говоря, где только могли остаться
отпечатки пальцев, они принадлежали двум людям: самому Барроу и, вероятно,
его служанке мисс Флейшбот. У Гарда даже мелькнула дерзкая мысль: уж не
старуха ли прикончила идиота, сама взбесившаяся от его пасьянсов и этого
"Не... надо..."?
Но карты! Комиссар взял эксперта за локоть и глазами показал на стол, и
даже Симпсон, а это был именно он, заметил, что карты что-то изображают,
то ли чей-то профиль, то ли контуры какого-то фантастического животного.
- Не слон ли, господин комиссар? - сказал Симпсон.
- Нет, здесь буквы. Смотрите - это "Р", а это "Б". "РБ"! Что бы они
значили, как вы думаете, Симпсон?
- Если "Б" - Барроу, то он Мэтьюз, а не "Р"...
- Спросить бы у Флейшбот... - сказал Гард.
Но старуха исчезла, будто ее вовсе не было. Свидетели, состоящие в
основном из соседей, ничего существенного рассказать не могли: они не
видели ни входящих в дом, ни выходящих из него посторонних людей. А вот
Флейшбот в свое обычное время поплелась в мясную лавку, - правда, хозяин
лавки заявил, что она у него сегодня не была. Никакого шума со стороны
виллы, кроме обычных собачьих голосов, никто не слышал, вернулась ли в дом
мисс Флейшбот, никто не заметил, да и с какой стати следить за ней, если
по уму она в последнее время мало чем отличалась от бедного Мэтьюза
Барроу, царствие ему небесное, вот был когда-то джентльмен!
Труп обнаружили случайно, как и бывало часто в подобных случаях:
зеленщик, которому Флейшбот постоянно делала заказы, явился к вечеру с
салатом и брюссельской капустой, однако служанка господина Барроу на его
зов почему-то не вышла. Тогда он, кряхтя и чертыхаясь, сам поднялся по
скрипучей лестнице с корзиной в руках, говоря изредка: "Мисс Флейшбот,
черт побери! Мисс Флейшбот!", пока не добрался до комнаты Барроу.
Исчезновение старухи чрезвычайно обеспокоило Гарда. Немедленно
запрошенный по телефону ЦИЦ характеризовал Флейшбот как служанку мистера
Барроу, выдал дату ее рождения и на этом умолк, что свидетельствовало о
малом интересе к ней со стороны полицейского ведомства. Однако Гард не мог
исключить и того, что Флейшбот была сотрудницей "Фирмы Приключений",
специально приставленной к Барроу, и что после визита комиссара к Дорону
ее тоже нельзя было оставлять в поле зрения полиции. Старуху, возможно,
где-то укрыли, если не убрали, всякое могло быть, а без нее Барроу все
равно не мог бы физически существовать, вот и придушили его на прощанье,
чтобы "не мучился". Кстати, уж не сама ли "мисс" выполнила этот приказ?
С улицы Иностранных моряков комиссар решил ехать не домой, а сразу в
управление. Барроу и Карне - всего лишь начало, надо ожидать продолжения,
и лучше всего это делать у пульта дежурного по городу, тем более что
надвигалась ночь. Нет, неуютно было Гарду в роли пассивного наблюдателя
происходящего, но что он мог поделать, если пока не ухватил системы
убийств, а потому не мог вычислить и предсказать дальнейшие ходы Дорона,
без чего, естественно, не мог и предотвратить преступления. Ему ясно было
одно: генерал чистит свои конюшни, убирая потенциальных свидетелей. Кто
они? Где живут, где работают? Быть может, следующие на очереди у Дорона
сотрудники "Фирмы Приключений", тем более что он с самого нача

молнии, меж тем в "ангаре" все катилось своим чередом, и сам короткий
разговор молодых людей у стола потонул в гуле реплик:
- Где расчет минимизации президента?
- Опять тупиковая вилка!
- Не задерживайте макс-вариант обратной игры!
Вы, должно быть, и без слов догадываетесь, о чем говорят одними глазами
влюбленные, а вот реплики служащих поставили вас, вероятно, в тупик.
Ничего удивительного. Здесь, в "ангаре", по ходу работы имели дело не с
живыми людьми, их амбициями и поступками, а с символами, которые выражали
все это. А как иначе? Прежде чем возникнет "сценарий", где будут даны все
мыслимые варианты осложнений, описаны все представимые контршаги
противника и наилучшие ответы на них, задолго до того, как все это будет
сделано и отпечатано, люди и машины создадут математическую модель того,
что должно произойти в жизни.
И эта модель будет проигрываться так и эдак бессчетное число раз, и
будут вноситься бессчетные поправки, уточнения, дополнения, выводиться
различные коэффициенты, и "блок аналогов" прогонит модель через сверку с
уже осуществленными событиями того же типа, и "блок контроля" все это
проконтролирует, и много чего еще произойдет. И пусть какой-нибудь излишне
образованный сотрудник с гипертрофированным скепсисом на каком-то этапе
даже прошепчет: "Уф, как мне надоела эта работа, не приносящая ни уму, ни
сердцу ни минуты удовлетворения, не требующая от меня не только азарта и
вдохновения, но даже элементарного желания сделать что-то лучше и
качественнее!" - все это не имеет никакого значения, о чем свидетельствует
опыт предыдущих расчетов. Их не могла омрачить неудача, потому что наука,
увы, не всесильна, но не пользоваться ею - значит, уж точно сесть в лужу.
Одним из главных факторов, который выверялся особо тщательно, потому
что, как правило, именно он приводил к срыву, был, как тут выражались,
"фактор народа".
Это опасение, кстати, владело и заказчиком, именно оно диктовало
требование кончать все быстро, внутренними силами, поскольку любая
задержка, как это бывало неоднократно, позволяла выйти на сцену народным
массам. Просчитывалось, конечно, не столько поведение народа как такового
и уж конечно не поведение "случайного человека с улицы", а реакция тех или
иных классов и общественных групп. Ирония заключалась в том, что расчет
этот производился на основе марксистской, а не какой-нибудь другой
идеологии, потому что опыт показал, что эта теория научная, следовательно,
ею и надо пользоваться как средством анализа, а зачем и ради чего она
создана - это уж дело десятое.
Стоит отметить, что среди всех многочисленных сотрудников не было ни
одного, кто бы мыслил дальше своей конкретной задачи, знал бы весь процесс
в совокупности и в деталях, не говоря уже о его философском осмыслении.
Нет, самый дух философии отсюда был изгнан, и хотя тут пользовались
философией, но только как инструментом. Четкой специализации требовал сам
характер работы - не осмысляет же отдельная клетка мозга саму мысль,
которую она же и вырабатывает!
И это был единственно возможный стиль работы; человек, думающий и
действующий иначе, вылетел бы из "сценарного отдела" немедленно - кому
нужен автомобиль, решающий, правильно или нет водитель повернул руль, и
поступающий соответственно своему выводу? Да что там! Думающий или скорее
задумывающийся человек и не мог попасть в это святая святых
государственной машины! По этой причине и можно было спокойно закладывать
в мозг людей необходимые фрагменты какой угодно теории: они учитывали их
так же эффективно, бесстрастно и толково, как любовные отлучки президента
из дворца - ведь и то и другое было символом, нужным для построения
математической модели события.
Час спустя после мимолетного и столь важного для Дины Ланн и Кифа
Бакеро свидания работа над очередным "сценарием" была как раз закончена,
выверена до последней запятой и "подана наверх". Если вы думаете, что
непредусмотренная регламентом вспышка чувств этих двоих как-то отразилась
на результате, внесла в "сценарий" погрешность, которая хоть на йоту
изменила запрограммированную последовательность событий, то вы жестоко
ошибаетесь. Ничего этого не было и, добавим, быть не могло. Любой
сотрудник мог ошибиться, оказаться рассеянным, любая машина способна была
дать сбой, - все это заранее учитывалось системой контроля и перепроверки
и влияло на ход дела не более, чем травинка среди шпал на бег локомотива.
Представленный на утверждение "сценарий" не содержал никакой
неточности.
Наконец пришло время сказать, что вышеописанное не столь далеко
отстоит, как это может показаться на первый взгляд, от волнующего нас
события: убийства на улице Возрождения. Более того, мы как никогда близко
подошли к человеку - или, точнее выразиться, к людям, заставившим Гарда
метаться в поисках неизвестно чего. Однако не грех и добавить, что жизнь
есть жизнь, и наивен тот, кто думает, что она подчиняется даже компьютером
выверенным схемам...




12. ПОКУШЕНИЕ



Когда в чем-то, даже в мелочах, Гарда подлавливала неудача, он знал:
все, надо бросать якорь, потому что неудачи теперь навалятся со всех
сторон, могут искрошить в щепки и утопить даже на мелководье. Уж лучше
уйти в какую-нибудь тихую бухту и переждать, пересидеть, как моряки
пережидают бури, - риск смертельно опасен. А потом, когда черная полоса
жизни, подчиняясь каким-то высшим законам, сама уступит место полосе
светлой, поднимай паруса и двигайся дальше.
Но истинный бес сидел в душе Дэвида Гарда, комиссара полиции, что,
собственно, и делало его столь милым для друзей, столь опасным для врагов
и столь неудобным для начальства. Этот бес-искуситель все время точил
изнутри Гарда, не хуже того, как Линда точила Фреда Честера, и как бы
подзуживал: а ну, испытай еще раз судьбу, сунься-ка туда, куда соваться не
следует, рискни, когда лучше бросить якорь!
По всем линиям был тупиковый вариант. Как началось с убийства в
"закрытой комнате", так и продолжалось: куда ни тыкался комиссар Гард,
всюду напарывался на стенку, в которой не было даже намека на щелочку.
Сунулся к Клоду Серпино, старому другу и товарищу, и чего, казалось бы,
проще - определить, кем и когда положены деньги на счет Барроу, какой
"сестрой", так не вовремя умершей, - при этом ясно было, что Клод и по
дружбе, и по закону не скроет от Гарда сведений... Увы, вкладчик оказался
инкогнито, и никакой "сестры" у бывшего гангстера-моряка, конечно, и в
помине не существовало.
Быть может, действовал "мертвый счет", открытый фирмой на каждого
смертника, купившего приключение без гарантии? Да, с этого счета Мэтьюз
Барроу действительно получил одноразовую страховую сумму, - прямо скажем,
немалую, целых полторы тысячи кларков! - но его банковский вклад не стал
менее таинственным, ибо намного превосходил "мертвый счет".
Наконец, комиссар Робертсон по настойчивой просьбе Гарда как ни
вспоминал, так и не смог вспомнить, были ли у него прямые улики против
Барроу в связи с той перестрелкой и десятком трупов. Формально же, если
исходить из справки, выданной ЦИЦом, Барроу значился как член мафии
Гауснера. Однако после известного сражения, буквально через два дня после
него исчез на целых два месяца, а затем был пойман, но освобожден от
ответственности, поскольку экспертиза признала его невменяемым.
И все. Можно сливать бензин, как сказал бы великий учитель комиссара
Альфред-дав-Купер, благородно добавивший к сказанному, что эта фраза
принадлежит не ему, а является фольклорной, но, если собственный ум не
способен подсказать нечто оригинальное, не грех взять взаймы у народа то,
что по праву принадлежит тебе в гомеопатической дозе, поскольку ты сам
есть частица народа.
Шутки шутками, а Гард в самом деле напоминал ищейку, которая, остро
чувствуя след, не может преодолеть высокую стенку, за которой след
продолжается, и все бегает вдоль стены, не догадываясь, что у нее нет
краев, ибо она замкнута сама на себе, как ограда средневековой цитадели
или оболочка космической "черной дыры".
Что в таком случае делать? Опыт подсказывал: резко менять тактику.
Иначе говоря, надо делать что-то из ряда вон выходящее, чего не способна
предусмотреть ни одна кибернетическая машина, а уж человеческий мозг - и
подавно. Например, взять и арестовать Хартона с его "стрекозами", чтобы
затем в течение трех суток, разрешенных законом для задержания без
предъявления обвинения, "расколоть" их или, в противном случае, явиться к
министру Воннелу с рапортом об отставке. Вот будет торжество у невидимых
противников Гарда! Или, например, подстраховавшись инспектором Таратурой,
вновь прийти на фирму с парадного входа и купить приключение без гарантии,
поставив Хартона и его хозяев в довольно щекотливое положение: убрать
комиссара полиции, как рядового клиента фирмы? - нарвешься на крупный
скандал и расследование; счесть Гарда не "рядовым" и сохранить ему жизнь?
- невольно приподнимешь занавес над тайной, окружающей подводную часть
айсберга...
В том, что эта часть существует, Гард почти не сомневался. Ему не давал
покоя вопрос, с какой стати гангстеры, имея шанс ускользнуть от
правосудия, добровольно расстаются с этим шансом? Допустить, что все они
круглые идиоты. Гард не мог. Стало быть, у них не было иного выхода! А его
не бывает, когда... черт возьми, вот же о чем надо думать, чтобы "открыть
шкатулочку"! Гард даже сел, если считать, что до этого он лежал на своей
любимой кушетке, стоящей в кабинете справа от письменного стола с таким
расчетом, чтобы, закончив писанину, хозяин мог прямо с кресла перевалиться
в ложе для отдыха.
Итак, Гард сел на кушетку и снова прокрутил в голове немудреную схему:
гангстеры - не идиоты, и покупать добровольно смерть они просто вынуждены.
Чем вынуждены? Или, точнее сказать, кем вынуждены? Какая сила заставляет
их идти на смерть, платя за нее собственные деньги и без сопротивления
подставляя шею под нож, чего не делает даже самая последняя курица? Быть
может, покупая приключение без гарантии, они одновременно... получают
гарантию, что жизнь им будет сохранена? Очень оригинальная мысль. Для
всех, например для того же комиссара полиции Робертсона, они как бы
умерли, а для Фреза или Гауснера они как бы живы?!
Но если так, руководители фирмы, - нет, не этот старый веселящийся вакх
Хартон, он, в сущности, туп, как необструганное полено, - истинные
руководители фирмы, наверняка умеющие, как шахматисты, просчитывать партию
на несколько ходов вперед, непременно догадаются, что он, комиссар Дэвид
Гард, известный как не самый последний кретин, просчитает и догадается
тоже. Что тогда? Тогда и они рано или поздно сменят тактику и выкинут
нечто из ряда вон выходящее. Что?
В это мгновение и раздался звонок в дверь.
Гард быстро глянул на часы. Одиннадцать вечера - для гостя поздновато.
Работает ли городской телефон? Да, гудит, провод не перерезан. А как
аппарат прямой связи с дежурным по управлению? Квакает. Трубку опускать на
рычаг не следует: дежурному пойдет сигнал, по которому, если в течение
двух минут комиссар ничего не скажет, оперативная группа должна рвануть к
нему на квартиру. Теперь нужно взять из ящика пистолет, а взвести его
можно и по дороге к двери. Идти надо бесшумно. В передней снять с вешалки
зонтик и встать к стене, вжавшись в угол. Теперь кончиком зонта...
секунду, что за дверью? Тихо? Ни одного звука? Прекрасно. Если
когда-нибудь кто-нибудь спросит комиссара, что такое профессия сыщика, он
ответит в стиле своего учителя Альфреда-дав-Купера: это интуиция, ставшая
привычкой! Теперь кончиком зонтика надо тронуть пуговку английского замка.
Касание!
И в тот же момент почти одновременно прозвучали два выстрела. Первый,
произведенный с той стороны двери, не причинил Гарду неприятностей: пуля,
пробив деревянную филенку, вонзилась в стену напротив вешалки. Второй
выстрел, сделанный Гардом, вызвал за дверью вскрик, за которым последовал
грузный звук падающего тела.
Выждав с десяток секунд, комиссар повторил фокус с зонтиком, но в ответ
была тишина. Затем открылась дверь этажом ниже, это консьерж, пожилой
человек, - ему нужно не менее двадцати секунд, чтобы преодолеть два
лестничных пролета. Ну вот уже слышны его шаги.
- О, кто вы?! - Это звучит его голос, поскольку он видит кого-то,
лежащего у двери в квартиру Гарда.
Если коварство врагов исчерпано, они не помешают консьержу позвонить в
дверь. Точно: звонок.
- Господин комиссар! Здесь человек... в крови! Я слышал выстрелы! Вы
дома, господин комиссар?
И вот уже звук полицейской сирены. Оперативная группа внизу. Кажется,
можно выходить, если покушавшийся не прикрыт соучастниками. Нет, не
прикрыт: они бы уже дернули вверх, на чердак, а оттуда по крышам - в
разные стороны. Гард, помедлив еще не более трех-пяти секунд, повернул
ручку замка и распахнул дверь навстречу спешащим наверх трем полицейским
ночного патруля во главе с сержантом.
На лестничной клетке, прямо напротив двери, лежал человек. Он лежал
лицом вниз, одна рука его неловко подогнулась или, точнее сказать,
вывернулась на спине, как рука сломанной куклы, а другой он сжимал рукоять
пистолета. По-видимому, жизнь уже оставила покушавшегося, он не шевелился,
и тонкая струя темно-красной крови вытекала на кафель откуда-то из-под
груди.
- Ничего не трогать! - резко произнес Гард. - Ни к чему не прикасаться!
Сержант, внизу кого-нибудь видели?
- Никак нет, господин комиссар! - бодрым голосом ответил полицейский.
Вмешался консьерж, трясясь от страха:
- Я как услышал выстрелы, господин Гард, и говорю жене...
Гард остановил старика недвусмысленным жестом, и тот поперхнулся на
слове. Тогда Гард сказал:
- Идите домой. И успокойтесь. Пора бы уже привыкнуть к тому, что в этом
подъезде живет не дантист, а полицейский.
Старик, тряся головой, тихо пошел вниз. Гард наклонился к лежащему
человеку, осторожно повернул его вверх лицом и даже не удивился, увидев
оскаленную в гримасе улыбку старого, всегда веселящегося вакха.




13. ПОДНОЖКА



Как обычно, перед обсуждением возникла недолгая пауза. Генерал Дорон
бесстрастно курил, миллиардер Крафт-старший поправлял механическим
движением рук манжеты, а министр внутренних дел Воннел строго, как на
арестантов, смотрел на свои ногти. Им владело привычное раздражение,
которое возникало всякий раз, когда надо было обсуждать щепетильный
"сценарий". Не то чтобы он сомневался в его необходимости, а он ему просто
не доверял, как, положим, старый бухгалтер не доверяет всем этим
электронным считалкам, не стоившим и одной костяшки веками проверенных
счетов. Воннела всегда раздражали эти плоды научно-машинного творчества, и
потому он втайне, чтобы не казаться так уж старомодным, даже в собственном
министерстве с подозрением относился к всевозможным ЦИЦам, НАМам и БЕМам,
палец о палец не ударяя во имя их развития. "Как будет, так и будет, а
денег просить не стану! - обычно решал он про себя, бывая на приемах у
президента. - Даст - даст, а не даст - ну и слава Богу!"
Плоды машинного творчества ставили его, Воннела, в странное и
унизительное положение человека, занимающего высокий пост в государстве,
однако не способного хоть как-то влиять на дела. Конечно, он мог вообще
отменить "сценарий" или по крайней мере поставить его под сомнение, но
целиком, а вот изменить в нем что-то - увольте! Потому что любое
предложенное им изменение требовало обоснований. А раз так, то "сценарий"
из-за необходимой корректировки уходил куда-то туда (куда, кстати?), где -
уж это Воннел знал по опыту - его снова запускали в машину. А раз
запускали в машину, то невольно происходила как бы оценка его, Воннела,
мыслей, и... ничего хорошего во всем этом не было. Так если он не мог без
ущерба для себя и своего реноме что-либо изменять в "сценарии", ему не
совсем понятно было, зачем он вообще тут находится?!
Поэтому Воннелом владело острое желание вот так, левой ногой, без
всяких доводов взять и одним махом порушить все эти ненавистные
"альтернативы", "оптимизации" и "эксплоративные прогнозы". И оттого, что
это было никак невозможно, он чувствовал себя совсем уж гадко. Оставалось
ждать, когда что-нибудь скажет Дорон, который понимает или делает вид, что
понимает всю эту мудреную механику. Ждать и надеяться, что в словах Дорона
будет какая-нибудь слабина, в которую можно будет вцепиться и отвести
душу, а заодно показать, что он, Воннел, значит куда больше, чем все эти
машинные расчетчики во главе со своим машинным генералом, хотя министр
чувствовал, что ожидание его и томительно и малоперспективно. Тем более
что Дорон молчал. Он молчал потому, что за него говорили все эти листки,
причем увесистым языком науки, и этот голос был сильнее голоса старомодных
придворных мудрецов. Не без злорадства он думал о Воннеле, который, хоть и
силен, и ловок, и хитер, сейчас, однако, не более чем надутый самомнением
мешок, опасающийся неосторожным словом выдать свою пустоту и глупость.
Обсуждение начал Крафт-старший, который тоже презирал науку, но как
презирают раба, чьими услугами пользуются, его не замечая, и потому не
терзался никакими ущербными мыслями.
- Что ж, - сказал он, - условия соблюдены, степень риска... Какая тут
степень риска? А, вот: семь целых пять десятых процента плюс-минус один
процент. Когда мы рассматривали операцию с Аудуксеей, риск, насколько
помнится, был выше. Отсюда следует...
Крафт позволил себе не закончить мысль, он мог себе вообще все
позволить, даже не изображать умника, - преимущество, которое ему давало
финансовое главенство в империи военно-промышленного комплекса. Все и так
поняли.
Могло показаться странным, что совещание, где в некотором роде решалась
судьба соседней страны, шло в столь узком составе, что тут не было ни
президента, ни министра иностранных дел, ни других видных политиков. Но
есть дела, о которых президент и прочие высокопоставленные лица как бы
ничего не должны знать, дела, которые осуществляются вроде бы и не
правительством.
- Совершенно согласен с вашей оценкой, - вежливо наклонил голову
генерал Дорон.
Воннел понял, что от него ускользает последний шанс.
- Я тоже в принципе согласен, - сказал он, веско помедлив. - Неплохой
план. Хотелось бы, однако, кое-что уточнить. Новый президент согласно
"сценарию" сразу должен восстановить с нами соглашение по всем секретным
пунктам договора. Хорошо, хорошо! Но в его речах и ответах на
пресс-конференции я не нахожу ни слова о возвращении собственности
национализированных предприятий их законным владельцам...
Воннел был не настолько глуп, чтобы не понять, отчего этих слов нет в
"сценарии", но он метнул эту стрелу не без дальнего прицела. Сейчас его
поправят, но совладелец национализированных предприятий не кто иной, как
присутствующий здесь Крафт-старший, и он наверняка запомнит рвение
Воннела, пусть не совсем уместное, но искреннее. "Надо быть правовернее
самого Папы Римского!" - этот принцип он усвоил давно и прочно.
Крафт будто не слышал слов министра внутренних дел. Ему тоже было ясно,
почему новый президент не сможет в первый же день пересмотреть вопрос о
национализации, ясен ему был и подтекст слов Воннела. Но ему было скучно,
а если отвечать придется Дорону, то, может быть, станет и весело, будет
забавно смотреть на эту петушиную схватку. Понимал Крафт и то, что Воннел
в общем-то дурак, а Дорон умен. И даже слишком! Веская причина, почему
Воннел должен иметь голос наравне с Дороном, чтобы в целом они как бы
уравнивали свои шансы в сравнении с ним, Крафтом-старшим.
- Понимаю ваше беспокойство, - сказал Дорон, которому тоже была ясна
ситуация. - Вы настаиваете на доработке "сценария"?
Это был прекрасный удар, Воннел даже не нашелся, как его парировать.
- Просто я лишний раз напоминаю, что не следует забывать о столь важной
цели, - ответил он, отчетливо сознавая, что ответил глуповато. - Впрочем,
если генерал заверяет, что с этим все в порядке, то беспокоиться не о чем.
- Значит, "сценарий" принимаем? - спросил Дорон и совершил ошибку:
мгновение пустячного торжества притупило его бдительность.
Крафт опять не издал ни звука, но Воннел прекрасно умел различать
оттенки молчания. Даже не разбираясь в том, чем вызвано немое неодобрение
Крафта, - а оно было вызвано явным нарушением равновесия Воннел - Дорон в
пользу последнего, - он ринулся в атаку.
- Нет! - сказал министр с жаром. - Ответственность слишком велика, все
надлежит как следует проанализировать. Вот, например! - Он ткнул пальцем в
одну из строчек. - Пункт об атрибутике. На будущем президенте почему-то
должен быть галстук цвета национального флага и тайный знак заговорщиков -
белая гвоздика в петлице. Это же какой-то детский сад! К чему, зачем?
Несерьезно, господин генерал.
"Как глупо! - подумал Дорон. - Надо было расспросить, к чему эта
дурацкая гвоздика и галстук цвета национального флага, - в этом есть,
конечно, смысл, но какой?"
Да, генерал Дорон дал промашку. О галстуке и гвоздике в "сценарии"
было, как он и предполагал, сказано не случайно. Новому президенту нужно
было создать романтический ореол, романтика высоко котировалась среди
будущих его подданных. Человек, который "в изгнании" всегда держит при
себе национальный символ - это была трогательная деталь, тщательно
увязанная с множеством других, что в совокупности создавало
героико-романтический образ нового президента. Свергаемый президент
испытывал идиосинкразию к гвоздике, не терпел ее в помещениях, где
находился сам, и это тоже было известно всей стране. Естественно, что
заговорщики избрали гвоздику своим тайным знаком! Ребячество, конечно, но
ведь переворот в глазах мирового общественного мнения и должен выглядеть
чуть-чуть бутафорским, что лучше могло замаскировать железную руку,
которая двигала им!
Однако ничего этого Дорон не знал, потому что всецело доверял
расчетчикам, потому что его внимание было сосредоточено на вещах куда
более важных, и еще потому, наконец, что охватить всю громаду плана во
всех его деталях и в короткий срок не мог ни один человек в мире, даже
генерал Дорон.
- Действительно, к чему тут галстук и гвоздика? - подал голос Крафт, в
котором неожиданно пробудился чисто человеческий интерес. Ведь галстук и
гвоздика были вещами понятными, в отличие от всех прочих машинных
тонкостей, доступных лишь специалистам-очкарикам.
- Учет специфики аборигенов... - туманно и близко к истине объяснил
Дорон, уже понимая, что галстуком и гвоздикой придется пожертвовать.
Глупо, конечно, это на какие-то доли процента ухудшает план, но что
поделаешь. - Эту деталь можно снова пропустить через машины, - добавил он,
впрочем выкидывая свой козырь без всякой уверенности, что он подействует.
- Нет уж, позвольте! - развел руками Воннел. - Мы как-нибудь без машин
можем разобраться в гвоздиках и галстуках! - И поглядел на Крафта, ища у
него поддержки.
Крафт одобрительно кивнул Воннелу, вновь уравновешивая его с Дороном
перед лицом своих миллиардов.
В этот момент в кабинет бесшумной походкой вошел секретарь генерала
Дитрих - единственный человек, которому разрешалось в экстренных случаях
без предварительного разрешения появляться в кабинете шефа в любое время
дня и ночи, при любых совещаниях и делах. Дитрих для всех присутствующих
был, как воздух, невидим, пуст и прозрачен, нематериален, причем именно по
той причине, что он не был пустым: генерал Дорон твердо знал, что на
Дитриха он может положиться как на самого себя, Дитрих был могилой в
истинном смысле этого слова, ибо все, что проникало в него, оставалось в
нем, как в склепе, не подлежащем вскрытию.
Итак, Дитрих вошел, неслышными шагами приблизился к генералу и молча
положил ему на стол листочек блокнотной бумаги, на котором были написаны
четыре слова: "В приемной комиссар Гард".
Дорон поднял вверх брови, подумал и так же молча протянул записку
Воннелу. Министр прочитал и совершенно искренне пожал плечами: мол,
ведомство хоть и мое, но я к визиту этого несносного Гарда отношения не
имею, разбирайтесь сами. Крафт-старший при этом даже ухом не повел:
повседневные дела Воннела и Дорона интересовали его так же мало, как
детские слюнявчики.
- Пожалуй, на этом закончим? - сказал он, вставая. - "Сценарий", я
полагаю, в принципе утвержден?
- Мне тоже лучше уйти, - произнес Воннел.
Генерал встал и по очереди пожал две руки, а если сказать точнее, то
всю пятерню министра и два холеных пальца, протянутые миллиардером, за что
Дорон его органически не переваривал, однако поделать с ним ничего не мог.
Дитрих, понимающий все приказания генерала без слов, проводил
участников совещания до дверей и дальше, через небольшой холл до самого
выхода из помещения, где они, даже не взглянув на провожатого, отдали себя
в руки собственных секретарей и телохранителей. Затем, вернувшись к шефу и
едва взглянув на него, Дитрих быстро написал на новом листке бумаги еще
два слова: "По-видимому, Хартон". Оба листка тут же были отправлены им в
горящий камин, где они вспыхнули и растаяли, словно снежинки, упавшие на
горячую сковородку. Снова посмотрев на Дорона, Дитрих неслышно подошел к
дверям, за которыми в приемной генерала терпеливо ждал комиссар полиции
Дэвид Гард.




14. НЕ ПО СЛЕДАМ, А ЗА СЛЕДАМИ



Решение идти напрямую к Дорону возникло у Гарда в тот самый момент,
когда он увидел на площадке перед своей дверью искаженное гримасой лицо
Хартона. Хартон, подумал Гард, не такой болван, чтобы лично покушаться на
комиссара полиции. У него, как у человека, заправляющего делами фирмы,
было предостаточно молодчиков, способных взять на себя это мокрое дело. И
если работу принялся исполнять сам Хартон, можно было не сомневаться в
том, что менее всего были на то его воля и желание.
В таком случае, кто двигал им, как пешкой на шахматной доске? Какой
силы был человек и его организация, чтобы так рисковать управляющим
фирмой? Наконец, нельзя не учитывать и того обстоятельства, что
покушавшийся на комиссара должен быть самым преданным, самым верным этому
имяреку, то есть человеком, которому можно было верить, даже в случае
провала и захвата живым.
После некоторых размышлений Гард пришел к выводу, что ему следует
напрямую идти к генералу Дорону. Дело было вовсе не в том, что подозрения
комиссара конечно же в первую очередь падали на генерала, как на личность
достаточно сильную и темную, к тому же возглавляющую мощнейшую
организацию, деятельность которой на пять шестых была окутана таинственным
мраком. Дело было в том, что у комиссара, по трезвом размышлении, другого
пути не было. Уж казалось бы, чего проще. Уличай "Фирму Приключений" в
применении наркотиков, бери с поличным, вытрясай из ее сотрудников душу -
ан нет! Дохлое это было дело, с самого начала дохлое. И не потому даже
дохлое, что должно было идти по другому отделу, шефом которого был миляга
Воннел, брат министра. С этим еще как-то можно было справиться, но
дальше... Наркотики? Чуял Гард, что это еще придется доказывать и
доказывать, что наркотики могут оказаться - и даже скорее всего окажутся -
какими-нибудь нейролептиками, галлюциногенами, или как еще их там
называют, - словом, препаратами, под букву закона не подпадающими, и
эксперты будут ломать копья, и поднаторелые адвокаты будут топить истину,
и много воды утечет, прежде чем... А внушение и вовсе к делу не подошьешь!
Но допустим, допустим: дальше что? "Подводная часть" конечно же надежно
изолирована: посади хоть всех сотрудников фирмы - сядут, а ты все равно
останешься с носом...
Болото, болото, трижды болото! А след был не просто горячий, теперь,
после покушения Хартона, он стал обжигающим! Но, увы, ведущим все в то же
болото.
Однако многолетний опыт подсказывал: если нет явных следов, ведущих к
цели, если они по каким-то причинам стерлись и не сохранились, надо
искусственно создать ситуацию, в результате которой непременно появятся
следы новые. "Риск - благородное дело, - говорил незабвенный учитель
Альфред-дав-Купер, - если на него идет благородный человек!"
Но вот незадача... Каждый раз, встречаясь с Дороном, что было, прямо
скажем, не так уж часто, Гард испытывал состояние школьника, через много
лет после окончания гимназии встречающегося со своим старым классным
наставником. Какая-то нелепая стеснительность овладевала им, мешая легко и
свободно вести беседу, шутить, смеяться или, положим, закурить в
присутствии генерала, небрежно пуская кольцами дым, - короче говоря,
держаться на равных и быть непринужденным. Гард, разумеется, виду не
подавал, что такая странная робость закрадывается в его душу при виде
Дорона, и в конце концов преодолевал себя. Однако ему всегда казалось, что
от проницательного глаза генерала и от его тонкого ума не ускользает
ничего, и он с первых слов разговора отдавал Дорону инициативу, а потом
ему приходилось буквально вырывать ее из рук Дорона, что было нелегко и
непросто.
Наконец, направляясь в этот генеральский кабинет, Гард наверняка знал,
что никогда не удивит Дорона своим посещением, каким бы неожиданным оно ни
было. Генерал неизменно был готов к любой беседе, словно сам ожидал ее со
дня на день или с часу на час. Эта готовность тоже смущала Гарда, если не
сказать - выбивала его из колеи. Гард догадывался, почему генерал всегда
был "в седле": его осведомленность в иных сугубо криминальных делах
превосходила всякое вероятие, что конечно же наводило на размышления... но
никак не могло считаться уликой!
Во всяком случае, и теперь не Дорон удивился приходу Гарда, а комиссару
пришлось удивляться тому, что генерал ничуть не удивлен.
- Приветствую вас, господин Гард! - как всегда дружески, но без
фамильярности произнес Дорон, не вставая и не протягивая руки, а всего
лишь жестом указывая комиссару на кресло. - Прошу! У меня, к сожалению, не
так много времени, начинайте без предисловий. Если угодно, то сразу с
гибели Хартона, а если хотите - с убийства антиквара Мишеля Пикколи.

Но мгновением раньше Честер сообразил: красное пятно! Это же красная
точка на портсигаре!
Он успел нажать на нее передним копытом...
В старом городском парке, что находится в ста метрах от площади
Согласия, было несколько укромных уголков: посыпанные красновато-желтым
песком аллейки вели в премилые тупички со множеством удобных скамеек. Они
не пустовали в вечерние часы, но сейчас, когда куранты на ратуше готовы
были пробить три раза, а затем отыграть первые такты из "Боже, прости нам
грехи наши!..", лишь на одной из них сидел человек. Со стороны могло
показаться, что он уснул, так как голова его упала на грудь, а руки
безвольно лежали вдоль обмякшего тела. Однако прохожий, окажись он в
парковом тупичке, обнаружил бы, что глаза у человека открыты, больше того,
из них катятся крупные и догоняющие друг друга слезы. Впрочем, такой
случайный прохожий весьма кстати оказался рядом с человеком. Он присел
подле него, затем осторожно положил ему на плечо руку и тихим дружеским
голосом произнес:
- Господин Честер! Фредерик! Фред! Очнитесь, пожалуйста! Нам нужно
ехать, прошу вас!
Фред действительно очнулся, но слезы продолжали капать из его глаз.
Почему он плакал, он и сам вряд ли мог объяснить: просто вокруг него была
тишина, стояли мирные деревья со сцепившимися в вышине кронами, падали
косые лучи солнца, часы на ратуше проиграли первую строчку из
успокаивающей душу молитвы, а сам он был жив и здоров, и только тяжкая
муть осела на дне его памяти, превращая факт его существования в нечто
прекрасное и счастливое.
- Да, - сказал Фред, не глядя на случайного прохожего, - мне и в самом
деле пора...
Прежде чем встать со скамьи, Честеру почему-то захотелось взглянуть на
свои ноги. Ноги были как ноги, и часть тяжести словно свалилась с его
души. Правда, на коленях у Честера лежал конверт, тяжелый, как пудовая
гиря. Он вскрыл его, там была записка, отпечатанная на машинке и
увенчанная фирменным бланком:

"Уважаемый г.Честер! Ваше приключение прекращаем. Сожалеем, что Вы не
до конца использовали заказ. Стоимость его возвращаем, как и было
договорено, однако право на дополнение к газетному гонорару за публикацию
репортажа Вы, к сожалению, утратили. Всегда к Вашим услугам.
Ваш Джеймс Хартон".

К записке были приложены кларки.
- Фред, давайте конверт мне, - сказал прохожий, - у меня записка будет
сохраннее.
Тут только Честер поднял на него глаза.
- Таратура! - удивился и одновременно обрадовался Фред. - Какими
судьбами? Боже, как я рад, что вы рядом!
Таратура невесело усмехнулся:
- Я уже давно рядом, все время, что вы просидели на этой скамье, визжа,
извините, как поросенок.
- Так вы были свидетелем того, как меня хотели прирезать?! - спросил
Фред.
- Никто вас не трогал, Честер. Вы просто визжали. Наверное, вам снилась
какая-то пакость.
- Снилась?!
С помощью Таратуры Фред поднялся и, опираясь на руку инспектора, пошел
по аллее к выходу, неуверенно передвигая ноги, как младенец, недавно
научившийся ходить.
- Да, мне действительно снилась ужасная пакость, Таратура, - сказал
Фред, уже сидя в машине. - Куда мы едем?
- Как куда? К комиссару Гарду. Он беспокоится о вашем состоянии и с
нетерпением ждет вас. - Взяв свободной рукой микрофончик и ею же
переключив на панели тумблер, Таратура сказал: - Шеф, говорит "второй", мы
на пути в управление!
- Отдохните, Таратура, - сказал Гард, когда инспектор и Фред появились
у него в кабинете. - Но будьте поблизости, сегодня я подкину вам еще одну
работенку.
Инспектор вышел, и Гард предложил Фреду подробно рассказать все, что с
ним случилось. Потом задумчиво почесал за ухом:
- Так я и думал. Какие, к черту, "приключения"? Самый обыкновенный
наркотик!
- Но я все пережил, понимаешь? Перечувствовал! И эти копыта, и нож, и
голоса людей...
- Пожалуй, наркотик не самый обыкновенный, - согласился Гард. - На
фирму поработала наука. Препарат, вероятно, направленного действия. А
я-то, наивный, считал, что они действительно нанимают студентов,
переодевают в матросскую форму и устраивают драки! Как тебе нравится:
буря, вулкан, спуск на дно океана, свидание с кинозвездой и неожиданный
приход ее супруга... А весь фокус в том, какой концентрации и какой
наркотик они подмешивают клиенту в кофе или коньяк!
- Ты очень уж разошелся, Дэвид, - сказал Фред. - Разве есть наркотики,
которые превращают человека то в свинью, то в любовника, ждущего свидания
с кинозвездой? Или поднимающие в космос, а в другой концентрации -
спускающие под воду? Мне кажется, ты переоцениваешь действие препаратов.
Тут не обошлось, наверное, без какого-то внушения, сделанного в первый
момент после принятия препарата...
- Допускаю даже, что в иных случаях они устраивают ассорти: наркотик
плюс внушение плюс реальность. Обман, ничуть не отличающийся от
шарлатанства рыночных балаганов.
- Что же в таком случае происходит с теми, кто берет приключения без
гарантии?
- Их элементарно режут как свиней! Ножами!
Фреда передернуло, и по его лицу пробежала судорога.
- Прости, - сказал Гард. - Наверное, не очень приятно побывать в
поросячьей шкуре... Что будем делать дальше?
- У меня пропало желание иметь с ними дело.
- Они на это и рассчитывают. Но репортаж я все же советую написать.
Понимаешь, твой приход к ним должен быть "чистым" даже при условии, что
они знают о нашей дружбе. Они не должны ни меня, ни тебя подозревать,
иначе нам будет трудно подозревать их.
- В чем, Дэвид?
- В связи с убийством Мишеля Пикколи! Между тем эта связь возможна,
если тянуть ее от Аль Почино, оказавшегося в числе клиентов фирмы. И это -
как минимум, Фред!
- Знаешь, мне все же кажется, что я валялся в той луже...
- Увы, старина, фирма - орешек, который так просто не раскусишь.
Сколько изобретательности надо иметь, чтобы с такой реалистичностью
воздействовать на психику человека! Ведь все твое "убийство" они всего
лишь проиграли в твоем мозгу!
- Лучше бы я заказал акул.
- У них совершенная техника внушения, Фред, ты наверняка ощутил бы и
акульи зубы... Но кто на них работает? Какой ученый или изобретатель? И на
кого работают они? Вот в чем загадка...
- Знаешь, Дэвид... - Фред потер лоб, как бы вспоминая нечто,
ускользающее из его памяти. - Что-то было еще... Что-то такое, что я то ли
слышал, то ли мне кажется, что слышал... Понимаешь, после этого пахнущего
миндалем коньяка, когда я уже отваливал куда-то "туда", но еще был
"тут"... этот Хартон с кем-то говорил... или кому-то докладывал... Не
знаю, Дэвид, это похоже на слуховую галлюцинацию... он сказал:
"Генерал..." Такое возможно, как ты считаешь?
- Не знаю, не знаю, - пробормотал Гард, внимательно глядя на Честера. -
Не фантазируешь? Имей в виду, каждое твое воспоминание - на вес золота! -
Он помолчал. - Мне кажется, фирма - это айсберг. Над водой только
крохотная часть, где делают элементарные фокусы с наркотиками и внушением.
Что же касается "без гарантии", то это там, внизу, в глубине... И нужно
нырять туда!
- Уволь, - помрачнел Честер. - С меня довольно.
- О чем ты, дружище? - улыбнулся Гард. - Я вообще был против твоего
участия в этом эксперименте, а агитировать за его продолжение было бы с
моей стороны совершеннейшим... свинством!
- Дэвид!
- Вырвалось, Фред. Извини, - сказал комиссар. - Я теперь сам их
пощупаю. С парадного входа. Вот так! - И Гард нажал кнопку селектора: -
Таратура? Перехватите Честера, он сейчас спустится вниз, и отправьте его
домой в сопровождении Мартенса.
- Вас понял, комиссар, - с готовностью отозвался инспектор.
- А потом снова туда же, на свой пост. Ясно?
- Как же не ясно, шеф! Мне бы вообще пора переселяться на площадь
Согласия со всем своим домашним имуществом.
Инспектор отключился. Гард спокойно выдержал встревоженный взгляд
Честера, пожал ему руку и на прощанье, уже в дверях, ободряюще потрепал
его по плечу. Затем вернулся к письменному столу и минут пять сидел в
кресле, молча уставившись в одну точку. Да, именно так! - будто сказал он
сам себе, решительно встал и, оттянув подтяжки, треснул ими по груди.
Выйдя из управления. Гард едва увернулся от струи поливочной машины,
которая совершала недолгое преображение душной улицы в прохладный оазис, и
чуть не столкнулся с синеглазой девушкой в почти нематериальном голубом
платьице.
- Ах!
- Простите!
- Ничего...
Девушка одарила Гарда мимолетной улыбкой и прошла дальше легкой
танцующей походкой. Она скрылась в обшарпанном подъезде старого кирпичного
дома, расположенного напротив управления, чуть наискосок. Над входом в
подъезд висела тусклая вывеска какой-то экспортно-импортной конторы, не
десять и не сотню раз виденная комиссаром Гардом, но никогда не обращавшая
на себя внимание, как это было бы и на сей раз, если бы не синеглазая
красотка. Прежде чем сесть в "мерседес", Гард невольно проводил ее
взглядом, в котором было больше отеческого сострадания, чем донжуановского
интереса. Ему и впрямь было жаль это юное существо, которое, войдя в
подъезд, будет вынуждено досиживать этот прекрасный день в комнатушке с
неистребимым запахом чернил, смотреть на мир сквозь пыльное окно, писать
под монотонную диктовку какой-нибудь канцелярской мумии, - что может быть
для такого воздушного создания тягостнее! "Ей бы сейчас толику романтики!"
- подумал Гард, садясь в машину и трогая стартер. Настроение у комиссара
было определенно игриво-лирическое, едва не легкомысленное, что случалось
с ним, прямо скажем, не часто, притом беспричинно и, добавим, на весьма
короткий отрезок времени. Так и теперь: через десять минут, подъезжая к
площади Согласия, Гард уже забыл о девушке, ее образ растаял в глубине его
памяти, где и не такие мимолетные встречи гибнут, будто их никогда не
было. А это разве встреча? Так, случайное касание взглядов, нечто
промелькнувшее, как пылинка в световом луче.
Однако мудрая наука говорит, что отдаленное и близкое - все связано со
всем, и никто не знает, чем была и чем станет та же пылинка, с которой
секундой раньше мы сравнили случайную встречу Гарда с безвестной девушкой.
Пылинка! - может, ее долго носило в холодных пространствах космоса, прежде
чем она блеснула в воздухе? А может быть, это просто дорожная пыль,
которая через пару сотен лет в виде атома окажется в человеческом мозгу и
замкнет собою гениальную мысль? Ничто не исключено, даже то, что невинная
пыль - зловещий сгусток канцерогенных молекул.
Впрочем, нас, кажется, не туда занесло. Оставим Гарда, который с
неслужебными мыслями вылезал из "мерседеса", чтобы войти затем в старинную
виллу с неоновой вывеской "Фирма Приключений", уже горящей, несмотря на
день, мерцающим светом, и проследим лучше за девушкой, тем более что, как
это ни странно, ее поступки, как и поступки комиссара полиции, придут со
временем в странное и роковое зацепление.
Имя девушки - Дина Ланн. Сначала все было так, как и представлял себе
Гард. Был коридор с дощатым, натертым мастикой полом, были грязноватые
двери, за которыми стрекотали машинки, был и устоявшийся за многие
десятилетия кислый запах чернил. Пропустим все это, потому что облик
контор известен любому читателю, и пока Дина Ланн идет, скажем несколько
слов по существу.
Есть на земле места, для простого человека заведомо недоступные,
как-то: вершина Эвереста или ледники Южного полюса. Мало, однако, кто
задумывался, что столь же недоступные места находятся в двух шагах от
людных улиц, скверов, где встречаются влюбленные, или комнат консьержек.
Конечно, туда можно добраться без альпийского снаряжения, кислородных
масок и полярных унт на гагачьем пуху, но вы туда не попадете.
Попав же, не выйдете.
Именно туда и лежал путь Дины Ланн. Спустившись по лестнице, она
подошла к самой обыкновенной с виду двери и коснулась рукой
четырехугольной ручки-пластины. Никто не пронзил девушку сверлящим
взглядом контрразведчика, никто не прорычал в ее адрес: "Пропуск!" -
закоулок в здании, где находилась дверь, вообще был пуст. Но Дина Ланн тем
не менее двумя нежными пальчиками открыла себе путь и мгновенно скрылась
за дверью.
Это не значит, что вход этот так же легко и просто открылся бы любому
постороннему человеку. Вовсе нет! Дверь не открылась бы даже перед
Геркулесом, даже перед миллионером, посулившим ей пятьдесят или пятьсот
тысяч кларков. Ключом, который отворял ее, был сам человек, вернее, его
энергофизиологическая характеристика, столь же индивидуальная,
неповторимая, как отпечатки пальцев. Коснувшись металлической пластины на
двери, Дина Ланн привела в действие память компьютера, который в то же
мгновение сличил саму девушку с ее энергофизиологическим портретом и
услужливо распахнул створку. Собственно говоря, к чему, спрашивается, эта
ненадежная процедура с пропусками, которые можно потерять или подделать, с
охранниками, которых можно купить, если есть автоматика, лишенная
человеческих слабостей и пороков?
Место, где минутой спустя оказалась Дина Ланн... Впрочем, пришло,
кажется, время расстаться с синеглазой красавицей на некоторый срок и
вернуться к комиссару Гарду.




9. С ОТКРЫТЫМ ЗАБРАЛОМ



Гард снова сидел в кабинете управляющего Хартона, который не только не
удивился визиту крупного полицейского чина, но, кажется, даже обрадовался
ему. Во всяком случае, он определенно ожидал Гарда.
- Все готово, господин комиссар! - лучезарно улыбаясь, говорил старый
вакх. - Документация к вашим услугам. Журнал общего учета? Расписки
клиентов? Адреса их родственников? Финансовая отчетность?
Гард несколько опешил от такой готовности, и это обстоятельство не
ускользнуло от слегка прищуренных глаз Хартона.
- Не надо удивляться, дорогой комиссар, мы знали, что рано или поздно
нами заинтересуются высшие чины полиции, и потому готовы к диалогу. Кофе?
Стерфорд? Пиво? Коньяк?
- Сначала журнал учета, - мрачно сказал Гард, удобнее располагаясь в
кресле. - Я имею в виду, учета тех, кто брал приключения без гарантии.
- Прошу!
Хартон протянул комиссару нечто, действительно напоминающее журнал,
хотя, с другой стороны, и похожее на весьма модный проспект фирмы:
красочная обложка, множество цветных иллюстраций внутри и, что более всего
удивило Гарда, типографским способом напечатанные фамилии клиентов, не
вернувшихся в этот мир, да еще недурные к ним фотографии фас и в профиль.
Углубившись в изучение списка, комиссар нет-нет да и поглядывал в
сторону Хартона. Управляющий вел себя в высшей степени уравновешенно, как
будто перед ним был не комиссар полиции, что-то там "копающий", а
финансовый инспектор рядового учреждения, который в крайнем случае
способен указать на неточность в оформлении какого-либо документа и
пригрозить на будущее штрафом величиной в десять кларков и семнадцать
леммов. Однако, как и в предыдущий раз. Гард отметил про себя то, что в
кабинет не входил никто из работников фирмы, даже обе "стрекозы", не
клаксонил селектор и не трещал ни один из четырех телефонов. При визите
рядового налогового инспектора такая стерильность обстановки вряд ли
соблюдалась бы. "Волнуется, - решил про себя Гард. - Ему, конечно, есть
из-за чего волноваться, но хотел бы я тоже знать из-за чего!.."
Да, комиссар с Таратурой приняли решение еще раз зайти с "парадного
хода", вполне официально, не скрывая своих задач. В конце концов, сейчас
Гарду важно было нащупать их болевую точку. Например, не остался ли
кто-нибудь жив из числа клиентов, купивших приключение без гарантии? Если
остался, не значится ли этот клиент "случайно" и в списках полицейского
управления как член какой-либо мафии или как подозреваемый по какому-либо
уголовному делу? Разумеется, на такой щедрый подарок от фирмы Гард просто
так не рассчитывал, однако, как и в любом учреждении, и в этом могли
возникнуть непредсказуемые и нерегулируемые ситуации. Положим, любой
клиент банка, принадлежащего тому же Клоду Серпино, со скандалом или без
скандала мог в любой момент забрать свой вклад, имея целью перевести его в
банк конкурента. Так и тут: уже внеся деньги за приключение, уже приподняв
перо над распиской о добровольном вручении своей жизни работникам фирмы,
уже увидев свою фамилию напечатанной в этом прекрасном журнале-проспекте,
клиент мог передумать, чтобы отдаться воле случая, вручить свою судьбу в
руки той же полиции или самой обыкновенной намыленной веревки, к тому же
намного дешевле стоившей: чем черт не шутит?!
Хартон, потеребив по своему обыкновению клок волос на засушенной голове
индейца, вдруг сказал с невероятной прозорливостью:
- Господин комиссар, из всех интересующих вас лиц, купивших приключения
без гарантии, остался жив только один...
Гард прямо-таки подскочил в своем кресле, вызвав тем самым веселье на
лице старого вакха. Бесцеремонно хохотнув, Хартон сказал:
- Я, кажется, уже поминал этого человека: помните, тот, которому
удалось-таки убежать от разъяренного слона?
- Как его фамилия?
- Барроу. Мэтьюз Барроу. Вам угоден его адрес?
И Хартон с той же любезной готовностью, с какой делал все, обхаживая
комиссара полиции, протянул Гарду заранее заготовленный - уже отпечатанный
типографским способом на отдельном листе бумаги! - адрес Мэтьюза К.Барроу,
проживавшего буквально в двух шагах от площади Согласия, на улице
Иностранных моряков!
"Барроу, Барроу... - повторял про себя Гард, пытаясь возродить в памяти
смутные воспоминания, связанные с этой фамилией. - Мэтьюз Барроу..." Года
два назад было одно дело, в котором оказался замешанным бывший офицер
военного флота, состоявший в довольно большом звании и живший... да,
кажется, на улице Иностранных моряков. Но Барроу ли? И что за дело? Провоз
наркотиков, какой-то большой партии? Или, может быть, перестрелка из-за
них между двумя конкурирующими мафиями, потому что посредник, как
оказалось, работал сразу и на Гауснера, и на Фреза, то есть был
"двойником" и предпочел, чтобы мафии сами делили товар? Точно,
перестрелка! И в ней один лихой и могучий морячок-гангстер отправил на тот
свет без всяких гарантий и выставленных через банк счетов не менее десятка
противников, а затем... Что затем? Исчез? Да нет, вроде не исчез, его
накрыли месяца через два, и этим делом занимался комиссар Робертсон, если
Гарду не изменяла память, потому что он, Гард, тогда с головой ушел в дело
профессора Чвиза, погибшего якобы в автомобильной катастрофе... В таком
случае надо немедленно связаться с Робертсоном: не был ли тем крепким
малым Барроу, бывший офицер флота, и, вообще, чем кончилось дело?
Все это мгновенно пронеслось в голове комиссара Гарда, однако Хартон не
дал ему возможности додумать версию до конца. Накрутив меланхолично моток
волос бедного индейца на свой указательный палец, он с поразительным
равнодушием в голосе - казалось, в середине фразы он вот-вот зевнет во всю
свою веселую пасть - произнес:
- Морской офицер. Из бывших. Три года назад убил в драке нескольких
человек, а потом, видите ли, учитывая неподкупность нашего правосудия,
решил покончить с жизнью с помощью нашей фирмы, испытав напоследок острое
ощущение. Но нервы его не выдержали, и он, хоть и моряк, по сухопутку
смылся от слона, тем самым поставив себя перед лицом закона.
- И что же? Был осужден? Приговорен к электрическому стулу? - быстро
спросил Гард.
- Прошу прощения, но это уже не по моей части, господин комиссар. Дело
его где-то у вас, а сам он... Впрочем, адрес я вам передал.
- А еще таких счастливчиков из этих девятнадцати у вас не было?
- Увы! Фирма гарантирует, когда кто-то берет у нее без гарантии,
ха-ха-ха-ха! - довольный собственным каламбуром, захохотал Хартон.
Прежде чем покинуть кабинет веселящегося вакха, Гард все-таки
внимательно перелистал журнал учета: все девятнадцать гангстеров,
исчезнувших за минувшие три года, в том числе Аль Почино, аккуратно
наличествовали в журнале со своими собственноручными расписками и
фотографиями фас и в профиль, собранными с педантичностью нацистских
палачей в каком-нибудь Майданеке или Освенциме. Правда, восемнадцать
физиономий были в черных траурных рамках, а одна - в канареечно-желтой.
Гард вгляделся в фотографию Мэтьюза Барроу: большие серые глаза, типично
морские усики над верхней губой - тонкие, щегольские, мощная бычья шея,
брови вразлет, прямой крупный нос, густые, назад зачесанные волосы.
Мужчина что надо!
Не скрываясь от Хартона, комиссар нажал кнопку переговорного
устройства, находившегося в нагрудном кармане пиджака, и, не повышая
голоса, сказал:
- Инспектор, прошу машину.
И в тишине кабинета Несколько мистически отозвался голос Таратуры:
- Я на месте, господин комиссар.
Не подавая Хартону руку, - впрочем, и Хартон не сделал попытки
попрощаться с гостем при помощи рукопожатия, - Гард наклонил голову в
качестве прощального жеста, на что получил точно такой же наклон
приподнявшегося в кресле Хартона, и вышел из кабинета. В тот же момент
ожил селектор, и не менее мистическим образом прозвучал чей-то басовитый
спокойный голос:
- Вы молодец, Хартон. Сейчас они, судя по всему, отправятся к этому
Барроу. Подождем.
- Так точно! - по-военному отозвался управляющий и даже щелкнул
каблуками, вскочив с кресла, словно его не только слышали, но и могли
видеть.




10. ГОВОРЯЩИЙ НЕМОЙ



Тем временем Гард, сопровождаемый Таратурой и сержантом полиции
Мартенсом, уже мчался, не видя светофоров, на улицу Иностранных моряков.
Из машины комиссар сделал попытку связаться с Робертсоном, но в этот день
Робертсон не дежурил, а дома застать "большого мастера по маленьким делам"
было невозможно: он либо удил рыбу вместе с братом министра комиссаром Джо
Воннелом, либо где-нибудь играл в бридж.
Дом, в котором жил - или, по крайней мере, когда-то жил - Мэтьюз
Барроу, разместился в глубине небольшого парка и напоминал скорее виллу,
нежели городское жилье: небольшие колонны при входе, парадный подъезд, к
которому вели широкие ступени, красный "церковный" кирпич первого этажа,
добротное дерево второго, две террасы и мезонин, полукругом охватывающий
правую половину здания. И еще собаки, встречающие прибывших не злобным
лаем, а буйным весельем, как это и подобает гостеприимным сельским
собакам.
- Ладно, ладно, чего обрадовались? Людей давно не видели? А ну, марш по
местам! - ворчливо и тоже беззлобно говорила собакам вышедшая навстречу
полицейским старуха. - Вам кого, если не секрет?
- Видите ли, - начал Гард, - в этом доме когда-то жил мистер Барроу, и
нам хотелось бы узнать...
- А кто вы будете? - спросила старуха, подозрительно посмотрев на
огромного Таратуру, напоминающего внешним видом не то борца, не то
штангиста.
- Мы из полиции, - сухо сказал Гард, предъявляя старухе фирменный знак
на внутренней стороне лацкана пиджака. Он, кстати, всегда менял
тональность, говоря, что представляет полицию, и терпеть не мог елейность
в голосе при словах о том, с какой организацией в его лице сталкиваются
люди.
Старуха не удивилась, не испугалась, правда, и не обрадовалась. Тем же
ворчливым, но не злобным тоном она произнесла:
- Почему "когда-то жил"? Он и сейчас живет, мистер Барроу, если это
можно назвать жизнью... Вам чего, нужно его видеть? Так проходите, зачем
зря стоять? А ну, марш отсюда, хватит галдеть! - вновь обратилась она к
собакам, и те, все еще виляя хвостами, разбрелись по парку.
Не без дурного предчувствия Гард двинулся вслед за старухой, жестом
приказав Мартенсу остаться у входа в дом. Сам же вместе с Таратурой пошел
за старухой, которая, миновав небольшой зал типа гостиной, вывела гостей к
лестнице, ведущей на второй этаж. Второй этаж являл собой разительный
контраст с первым: если внизу было хоть и "каменно", но достаточно убого -
какой-то старомодный сервант, дряхлый рояль с никогда не опускающейся
крышкой и гнилыми, словно зубы столетнего старца, клавишами, пыльные
стеллажи без стекол, заставленные всякой рухлядью, в том числе
заплесневелыми книгами, то наверху глазам комиссара с его помощником
предстало хоть и деревянное, но вполне современное жилье. На стенах,
обитых дорогим штофом, висели картины, свидетельствующие о неплохом вкусе
и достатке хозяина, комнаты были обставлены мебелью красного дерева,
сделанной, правда, в современных мастерских, но под старину, висели бра
разных фасонов, но одного типа - короче говоря, во всем был изыск и
признак роскоши. Может быть, былой?.. Они миновали одну комнату, вторую,
после чего, на мгновение задержавшись и испытующе глянув на полицейских,
старуха молча толкнула дверь в третью.
Гард и Таратура вошли, она же осталась за пределами комнаты. Это было
нечто похожее на кабинет, если не считать кровати, застеленной шерстяным
пледом. Слабо горел боковой свет. Несмотря на яркий день, окна были плотно
зашторены. За огромным письменным столом с большим количеством выдвижных
ящиков с резными или инкрустированными, как у шкатулки, ручками, под
лампой, укрытой сверху голубым колпаком, в наброшенном на плечи
красно-желто-черном пледе сидел широкоплечий человек с улыбающимся лицом и
раскладывал пасьянс, любовно поправляя каждую карту, чтобы она без зазоров
и ровно ложилась к своим соседям. Это был, без сомнения, Мэтьюз Барроу, и
его безмятежное занятие, не говоря уже об улыбающемся лице, неприятно
поразили Гарда, разрушив в одно мгновение все его стройные и логические
концепции. Немного помедлив и увидев, что Барроу не обращает никакого
внимания на вошедших, комиссар сделал шаг к столу и произнес:
- Если не ошибаюсь, господин Мэтьюз Барроу? Комиссар Гард из уголовной
полиции. Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов, если позволите...
Барроу даже не повернул головы. Он продолжал с тем же безмятежным
спокойствием раскладывать пасьянс, а старуха все так же молча стояла в
открытых дверях, не переступая порога комнаты.
- Вы меня слышите, мистер Барроу? - повысил голос Гард. Черт его знает,
может быть, этот бывший моряк стал туг на ухо?
И снова Барроу никак не отреагировал. Тогда Гард беспомощно оглянулся
на старуху, которая в ответ равнодушно пожала плечами, и совсем близко
подошел к письменному столу. Невольно взгляд комиссара упал на карты,
любовно раскладываемые хозяином дома, и Гард с внутренним содроганием
понял, что никакого пасьянса нет: карты лежали в совершеннейшем
беспорядке, как если бы были не картами, а кубиками, из которых не офицер
флота, взрослый мужчина, бывший гангстер, а младенец пытался сложить нечто
причудливое и бессмысленное. Впрочем, кое-какой порядок в разложенных
картах все же был. Комиссар еще не понял, что именно они изображали,
однако в его голове, как это часто бывало, что-то щелкнуло, словно в
киноаппарате, глаза навсегда запечатлели в памяти то, что увидели, и
теперь в любое время дня и ночи Гард мог поднять со дна своей памяти, как
матрицу, запечатленный глазами миг. Но что означало увиденное, чем было
то, что выкладывал из карт бессмысленными движениями Мэтьюз Барроу?
"Боже, - подумал Гард, - да ведь он сумасшедший!" В то же мгновение
Таратура потянул комиссара за рукав, как бы предлагая зайти с другой
стороны, и Гард послушно повиновался. Зайдя слева от сидящего за столом
хозяина дома, комиссар увидел на левой стороне лица Барроу не улыбку, а
гримасу, судорогой искривленные губы, какие бывают у перенесших инсульт
людей. У бедняги было как бы две стороны одного лица: безмятежно
улыбающаяся и спокойная, а другая - испытавшая безумный страх или ужас.
- А вы потрогайте его, - вдруг проворчала старуха, не двигаясь с места.
- Иногда он чувствует.
Гард молча положил руку на плечо, укрытое пледом, и, действительно,
уловил под ладонью едва заметное движение, словно легкую дрожь. Барроу
оторвался от мнимого пасьянса, медленно перевел глаза сначала на руку
Гарда, затем проследил руку до самого плеча комиссара, с плеча перевел
взгляд на шею, на подбородок, губы, нос, и когда натолкнулся на глаза,
вдруг безмятежная улыбка слетела с правой стороны его лица, зрачки резко
расширились, словно он попал в непроглядную тьму, рот медленно
приоткрылся, и трясущиеся от страха губы выдавили:
- Не... надо...
- Успокойтесь, Барроу, - произнес мирным голосом Гард, как если бы
говорил с ребенком. - Я не сделаю вам ничего дурного. Только два
вопроса... ("Почему два? - подумал тут же Гард. - Я засыпал бы его сотней
вопросов, если бы он был способен ответить. А если не способен, то и двух
будет много!") Только два вопроса, - повторил тем не менее комиссар. -
Скажите, Барроу, - Гард наклонился к уху сумасшедшего и рукой слегка
погладил, успокаивая, его плечо, - вы покупали себе два года назад
приключение? ("Зачем я об этом спрашиваю, если и без того знаю, что
покупал?" - пронеслось в голове у комиссара.) Два года назад? На "Фирме
Приключений"? Вы покупали? Вы понимаете, о чем я говорю? Вы меня слышите?
В глазах Барроу мелькнуло некое подобие мысли, лицо мучительно
напряглось, но губы вновь выдавили:
- Не... надо...
Затем автоматическим движением рук он медленно сгреб в кучу карты и
принялся складывать их в одну колоду. Гард молча смотрел на сумасшедшего,
а Таратура, переступая с ноги на ногу, все не решался в присутствии
комиссара, а потом все же шепнул старухе:
- Может, вы знаете? Вы давно с Барроу? Кем вы ему приходитесь? Он
покупал приключение?
- Как попугай прямо! - простодушно проворчала старуха. - Разве могу я
сразу ответить на все вопросы? Давайте хоть по одному.
Таратура смущенно извинился:
- Простите, миссис...
- Мисс! - поправила его не без гордости старуха. - Мисс Флейшбот! Ко
мне за всю жизнь только один настоящий мужчина посватался, да и то так,
что отбил навсегда охоту выходить замуж. Представьте себе, он въехал ко
мне во двор на танке и чуть не разворотил весь дом! Так что вас
интересует, господа? С Мэтьюзом, как вы уже поняли, говорить не о чем.
Опоздали! Он на все будет говорить одно: не надо! Тоже как попугай... Но
я-то привыкла. Несу ему кофе, и если он говорит "Не-е-е надо", значит,
хочет с молоком, а если "Не на-а-адо" - со сливками...
- Давно он так? - перебил Гард.
- А сколько я его знаю, столько и так.
- Вы служите здесь?
- Конечно, не отдыхаю.
- Два года?
- Ого! - сказала старуха. - Вы прямо по глазам читаете. Точно, два
года. Меня сестра его наняла... - (При этих словах Гард с Таратурой
переглянулись.) - Да померла вскоре, царство ей небесное, хорошая была
женщина. Но что мне? Деньги по ее завещанию выдают в банке исправно,
каждый месяц, нам хватает, вот и доживаем. Ни я к нему ничего не имею, он
спокойный, раскладывает себе карты, ну и пусть, ни он ко мне, слава Богу,
не сватается. У нас даже собаки добрые. Вот недавно...
"Уж больно она разговорилась, - подумал Гард. - Зря теряем время".
- Мисс Флейшбот, - прервал он старуху, - в каком банке открыт счет на
имя Барроу?
- А в этом, как его, который за площадью, ну прямо напротив собора.
- На улице Виноделов? - сказал Таратура. - Господин комиссар, да это же
банк мистера Серпино!
- Я это понял, - задумчиво произнес Гард. - Извините нас, мисс
Флейшбот, за вторжение, но служба есть служба.
Поклонившись, комиссар вышел из комнаты, за ним последовал Таратура, а
Флейшбот, прикрыв дверь, за которой Барроу с блаженной улыбкой на правой
стороне лица и судорогой ужаса на левой уже раскладывал новый
бессмысленный пасьянс, засеменила вслед за гостями. Собаки вновь подняли
радостный лай, и снова старуха проворчала, отгоняя их:
- А ну, марш отсюда, бездельники, вам бы только лаять, а как в лавку
идти, так, кроме меня, некому!
Уже в "мерседесе" Гард сказал Таратуре:
- Как можно быстрее найдите психиатра высокой квалификации. Как
минимум, надо попытаться выжать из Барроу сведения о пережитом им
приключении... Инспектор, если бы вам пришлось удирать от разъяренного
слона, вы потеряли бы рассудок?
- Если бы слон меня догнал, шеф, тогда может быть.
- По-разному устроены люди, по-разному, - задумчиво произнес Гард. -
Ох, Таратура, нечисто это дело, очень даже нечисто. Вы понимаете, почему
его оставили в живых, этого клиента фирмы? Потому что он нем не просто как
рыба, а как рыбная мука! Ладно, Мартенс, трогайте.
- В управление?
- Нет, сначала в банк к господину Клоду Серпино. Кстати, инспектор, вы
заметили, что именно выкладывал картами Барроу?
- Ничего, шеф. Абракадабру. Полную бессмыслицу.
- Не скажите... - проворчал комиссар Гард. - Там кое-что было...




11. ПОЛЮС НЕДОСТУПНОСТИ



Итак, место, где оказалась синеглазая красавица Дина Ланн, заслуживает
описания не меньшего, чем знаменитая Кааба - недоступная для гяуров
святыня мусульманского мира.
Своими размерами помещение напоминало современный заводской цех, кстати
сказать, даже без намека на окна. Бестеневые лампы ровно освещали
лабиринты столов, кое-где рассеченные стеклянными перегородками. Вид
столов заставлял предполагать обильную канцелярскую деятельность,
поскольку всюду имелись ее признаки: груды бумаг, ленты скотча, неизменные
ножницы и баночки клея с аккуратными пробками-кисточками. Многое, однако,
противоречило этому впечатлению, ибо на столах, помимо утопленных в них
телефонов, встроенных пишущих машинок и диктофонов, имелись еще дисплеи,
обеспечивающие прямое подсоединение к ЭВМ, а в мусорных корзинках валялись
не только бумаги, но и перфоленты. Обилие аппаратуры придавало столам вид
диспетчерских пунктов, тем более что они имели форму не банальных
канцелярских прямоугольников, а полумесяцев, словно люди за ними были по
меньшей мере операторами атомных станций.
Сейчас Гард, пожалуй, не узнал бы Дину Ланн. Люди в этом помещении
как-то терялись и нивелировались. Все сидели без пиджаков, все были в
рубашках с галстуками, у всех были деловые лица - имеются в виду мужчины,
разумеется. Но и женщины выглядели так, будто им надлежало заниматься
весьма серьезным делом, но как бы дома: вид их был по-домашнему скромен и
свободен. Правда, в отдельных клетушках находились люди несколько иного
типа: как правило, пожилые и, как правило, в пиджаках. Лица их были столь
же условными, только более многозначительными. Стоит добавить, что
количество женщин в этом помещении соотносилось с количеством мужчин
примерно как один к двадцати. А сам наполненный гулом воздух, казалось,
был пропитан ровной мощной энергией, носителями которой как бы являлись
присутствующие здесь люди.
Даже глаза Дины Ланн выглядели тут не синими, а скорее серыми.
Серо-стальными. Может быть, виноватым было искусственное освещение? Может
быть... Но вряд ли оно виновато в том, что платьице сидело теперь на
девушке строго, как воинская униформа, а походку Дины Ланн уже никак
нельзя было назвать танцующей.
Любезно-механически кивая, когда ее приветствовали, по лабиринту столов
теперь двигалась вполне добросовестная рабочая единица. Правда, оставалось
не совсем понятным, почему она избрала такой кружной путь, ведь к ее
рабочему месту, о котором речь впереди, можно добраться куда короче.
Непонятно также, почему ее шаг замедляется, а глаза утрачивают деловое
выражение... Впрочем, чем уж нам так интересна Дина Ланн? Девушек,
подобных ей, тысячи, а производственная ее функция столь ничтожна, что
через нее невозможно понять назначение всего этого секретного комплекса.
Она привела нас сюда, но она не прислушивается к разговорам, взгляд ее
сужен, а ум вовсе не настроен на обозрение проводимой тут работы. Иди
себе, Дина Ланн, мы пока осмотримся.
Итак, помещение походило и на заводской цех, и на канцелярию, и на
отдел института. Однако оно не было ни тем, ни другим, ни третьим. Весь
этот комплекс людей и машин назывался "секцией расчета", что, впрочем,
тоже не проясняло его назначения, потому что рассчитывать, как известно,
можно все - от урожая шампиньонов до движения спутников. Неофициально
комплекс еще назывался "сценарным". Это тоже было истиной, поскольку тут
действительно готовили сценарии, только не фильмов и не пьес... А впрочем,
можно сказать, что и пьес, потому что они предопределяли игру многих
людей, только не на сцене, а в жизни, ибо здесь моделировали не более и не
менее как ход истории - так, по крайней мере, думали создатели этого
комплекса.
Сама по себе деятельность отдела не имела ни задачи, ни цели - в этом
смысле отдел ничем не отличался от автомобиля или угольного комбайна. Цель
задавалась извне, и даже местное руководство не имело ясного
представления, кто же именно определяет задачу и формулирует условия.
Кто-то там, наверху, но кто? Он был анонимен, как сам Господь Бог, но на
эффективности отдела это никак не отражалось.
Как обычно, некоторое время назад отдел получил срочное задание,
которым и был теперь преимущественно и даже сверхурочно занят. Вот как оно
было сформулировано.
Исходная ситуация. Президент страны (шло ее название) стал проводить
политику, идущую вразрез с нашими интересами (односторонний отказ от
секретных статей договора, национализация собственности "Газолин компани"
и планы еще более широкой национализации). Точка.
Цель задания. Рассчитать оптимальный вариант замены правительства,
гарантирующий полную лояльность нового руководства.
Граничные условия. Операцию требуется осуществить быстро (оптимально -
в течение нескольких часов) и по возможности бескровно, внутренними
силами.
Срок исполнения - 5 дней.
Эта директива была подобна повороту ключа зажигания. Дальнейшее шло уже
автоматически.
Более пристальный, чем у Дины Ланн, взгляд мог бы обнаружить, что
лабиринт столов в помещении имеет некую структуру, внешне, правда, не
очень заметную, потому что ее предопределяло не место стола в
пространстве, а место этой производственной ячейки в незримой системе
"программа - машина - человек". Чтобы описать эту систему, ее структуру,
то, как она функционирует, потребуется книга, густо нафаршированная
математикой. Мы не берем на себя столь непосильной задачи. Однако и
невооруженным глазом можно заметить, что столы как-то группируются в
своего рода блоки.
Это действительно были блоки, чьи связи и функции отдаленно и грубо
напоминали работу головного мозга. С получением задания прежде всего
включался информативно-аналитический центр. Сам отдел не собирал никакой
информации - он ею пользовался: она хранилась тут же, в ячейках
компьютеров. По стране, о которой шла речь, информация имелась в изобилии,
поскольку эта страна была соседом, поскольку там говорили на том же языке,
но главным образом потому, что она имела исключительно важное значение -
оборонное, политическое, экономическое, какое угодно. О ней знали все. И
то, что ее нынешний президент носит ортопедическую обувь, потому что
страдает плоскостопием, и то, какую губную помаду предпочитают женщины
этой страны в этом сезоне. И уж конечно то, как относятся к нынешнему
правительству те или иные генералы.
Сама по себе эта гигантская информация, в сборе которой участвовали как
электронные системы спутников, так и случайные коммивояжеры, была, однако,
не более чем сырьем. Она требовала переработки. Во-первых, надо было
отсечь лишнее и, во-вторых, вывести "коэффициент неосведомленности". Если
оказывалось, что для решения данной конкретной задачи "коэффициент
неосведомленности" недопустимо велик, то службам разведки немедленно
давалось задание восполнить те или иные пробелы (уточнение их само по себе
было сложной задачей).
Конечно, отсечь лишнюю информацию тоже было непросто, хотя бы потому,
что работа с ней не прекращалась до самой последней минуты. Например, была
известна жгучая страсть населения к бейсболу. Сама по себе эта крохотная и
вроде бы невинная информация, казалось, не могла иметь никакого отношения
к плану переворота. И она действительно не имела особого значения, пока не
определялась "вилка времени", то есть час "икс" - момент переворота. А уж
тут указанная информация обретала значение, поскольку анализ показывал,
что в день розыгрыша кубка по бейсболу или в день встречи национальной
сборной со сборной какого-нибудь Уругвая проведение быстрого и бескровного
переворота облегчается на двенадцать процентов: внимание всех, от министра
безопасности до рабочего автозаправочной станции, отвлечено матчем.
Значит, имело смысл просчитать такой вариант, когда день и час "икс"
совпадают с днем и часом ответственной игры. Впрочем, и этот вариант
раскладывался на подварианты: а) переворот происходит во время матча; б)
перед началом матча; в) сразу после матча. При этом каждый подвариант имел
еще свои подподварианты: если, например, выгоднее начать, скажем, сразу
после матча, то какое настроение лучше способствует цели - упоение победой
или горечь поражения? Иначе говоря: надо ли подкупать игроков, а если
надо, то в каком смысле?
Примерно так выглядела всего одна, отнюдь не самая главная, строка
расчета. Но даже на этом уровне возникали самые неожиданные проблемы.
Как-то: следует или нет учитывать активность Солнца в час "икс"? Ведь
активность Солнца, как это было установлено (не отделом расчета, конечно,
и даже не суммой нескольких соседних отделов), влияет на
психофизиологическое состояние людей, а характер такого состояния - фактор
немаловажный.
Когда Дина Ланн после всех проверок и оформлений впервые прикоснулась к
металлической пластинке на двери и впервые попала в "ангар" (так служащие
именовали между собой помещение), ей вспомнились и "Сезам, откройся!", и
пещера Аладдина. Сердце ее сладко дрогнуло, но длилось это, понятно, всего
мгновение.
Дальше начались будни. Работа оказалась не хуже любой другой, зато
платили несравненно лучше. Вокруг было много приятных мужчин, Ланн же...
Нет, она вовсе не была легкомысленной. Но поставьте себя на ее место.
Какая может быть перспектива у девушки, достаточно миловидной, умеренно
любящей кино, бар, танцы и прочие развлечения, усердной, но не блещущей
особыми талантами, засыпающей над книгой чуть более серьезной, чем
"Неустрашимый Билл"? Какая? Хорошо выйти замуж. Что значит "хорошо"? Ну,
чтобы была любовь и были деньги, и чтобы жилось получше, в своем домике,
своей семьей.
Ланн приблизилась тем временем к столу, где, уткнувшись в бумаги, сидел
белобрысый, лет двадцати пяти, джентльмен с удивленно поднятой левой
бровью. И по мере того, как она к нему подходила, вокруг для нее замирали
звуки.
- Киф... - тихо позвала она.
Джентльмен встрепенулся, левая бровь его переломилась, лицо полыхнуло
румянцем, и на душе у Дины Ланн вдруг стало тревожно и радостно.
Любовь? Здесь?! А почему бы и нет? Пробивается же травинка среди
асфальта!
Накануне оба поссорились, банально, нелепо: на вечеринке кто-то стал
ухаживать за Ланн, она принялась кокетничать, что вызвало у Кифа Бакеро
черную ярость, ну, они и сказали друг другу лишнюю пару слов. Это событие
не помешало Кифу с блеском завершить один расчетик, а Дине Ланн мимолетно
улыбнуться комиссару Гарду в двух шагах от "ангара", хотя делать этого ей
не следовало, и ее счастье, что в этот момент ее не видели чужие глаза, а
то немедленно пошел бы наверх рапорт, начались бы объяснения и проверки, и
кто знает, не завершилась бы после этого карьера девушки, а вместе с ней,
как говорится, и вся любовь? Но словно что-то кольнуло в сердце Ланн,
когда она сегодня увидела издали Кифа, а Киф, подняв глаза на смущенную
девушку, внезапно понял, каким он был на той вечеринке дураком. Смешно,
конечно, в наш электронный век верить в Амура с его примитивной стрелой,
но что делать, если одна случайная, внешне ничем не примечательная минута
может решить судьбу двоих?! Для Дины и Кифа эта минута была подобна удару